«Такая невозможная жизнь»: новый роман Мэтта Хейга о повседневных чудесах

,14159

— Не бывает двух одинаковых ног… — объявила хирург. — Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.
После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.
3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей — абсолютной и ошеломляющей — случайностью.
Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял ,14159.
Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.
«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце». Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.
— Вы ведь в ближайшее время никуда не летите? — спросила хирург несколько минут спустя. — Потому что это опасно, с вашими-то ногами.
Предлагаете мне лететь без них?
Она не оценила шутку.
— Нет, — сказала я, следя за тем, как медсестра медленно натягивает мне на ногу компрессионный чулок. — Нет. В ближайшее время я никуда не полечу.
Давненько такого не было, чтобы я заведомо говорила неправду.
И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.
План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.
Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

Беседы с усопшими

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой — он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.
— Ибица? — переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. — Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.
— Да, — ответила я. — Я тоже не думала.
И вскоре продолжила свой путь.
Позже, сменив цветы на могилке Дэниела, я села на скамейку под тисом. Пялилась на простое серое надгробие, незамысловатый выгравированный шрифт с тенью, который складывался в слова.
ДЭНИЕЛ УИНТЕРС
Любимый сын.
15 марта 1981 — 2 апреля 1992
Я пробыла там в тот день около часа.
Сидела, как и всегда, молча. Я никогда не знала, что ему сказать. Его воображаемому присутствию. Дело не в том, что мне не нравилось говорить с мертвыми вне дома. С Карлом я постоянно разговаривала. Но с Дэниелом мне было трудно это делать по многим причинам. Прошло больше тридцати лет горя, мы жили уже в другом веке, даже тысячелетии, но мне все еще не хватало слов. Мне нечего было сказать, кроме как просить прощения. И как всегда, я успокаивала себя тем, что считала надгробия, складывала числа.
Я не хочу чрезмерно утяжелять эту историю разговорами о печальном, но мне бы хотелось объяснить тебе, какой он был замечательный. Я бы хотела, чтобы ты представил его. Он был не по годам высоким и худощавым, читал книги на ходу. Он был умным и веселым и даже в плохом настроении слегка улыбался, будто считал, что весь мир разыгрывает какую-то комедию. Он любил книжки из серии «Выбери себе приключение», поп-музыку, сериалы для взрослых («Блюз Хилл-стрит» он пересматривал вместе с отцом, когда ему было всего девять лет, хоть я это и не одобряла). Сооружал себе тройные сэндвичи с ореховым маслом и «мармайтом». Рисовал комиксы о собаке, которая путешествовала во времени. Он не слишком-то любил школу, по крайней мере новую, потому что не любил спорт и не желал притворяться. Вообще, он был очень честным ребенком. Ему никогда не приходило в голову соврать. Так мне кажется. А еще он был мечтателем. Если бы он не поехал на велосипеде в тот дождливый день, он бы занялся чем-нибудь творческим. Может, стал бы иллюстратором. Он любил искусство, и ему оно давалось легко. В одиннадцать лет он нарисовал чудесную картинку — синюю птицу — и подарил ее мне на День матери, потому что знал, что я люблю птиц.
Он умер, еще не войдя в отрочество и тем более не повзрослев, так что трудно сказать, кем бы он стал. Есть два вида призраков, которые мучают нас, когда погибает юный человек. Призрак того, кем он был, и призраки тех, кем он мог бы стать. Его смерть проделала во мне дыру, которая больше никогда не зарастет. На протяжении многих лет каждый день давался мне с таким трудом, словно я участвовала в Олимпиаде. Я испытывала нескончаемый ужас от осознания, что жизнь посмела продолжиться без него. Мне было трудно не злиться. В основном на себя. Я не должна была отпускать его на велосипеде в дождь.
Я знаю, что ты познал скорбь, Морис, и мне так жаль, что твоя мама умерла. В первые два года после смерти Дэниела я была сама не своя. Сама не своя. Любопытная формулировка, верно? Я наблюдала за собой в третьем лице. За персонажем в жизни, который был похож на меня, но не был мною. Я так сильно тосковала по сыну, но еще я чувствовала, что мне не хватает и себя тоже. Такова скорбь. Она будто бы топит тебя в смерти. В смысле, ты еще биологически функционируешь, разумеется. Ты тут, дышишь, смотришь, говоришь, но уже не живешь по-настоящему.
— Я люблю тебя, — наконец-то прошептала я. — Я уеду ненадолго. Я буду думать о тебе каждый день. Прощай.
А потом я сделала один из тех глубоких, неуверенных вдохов, как всегда рядом с ним, сглотнула слезы, прежде чем они полились, прошла к могиле Карла неподалеку. Мне всегда казалось, что это тропинка во времени. Ты ведь понимаешь, о чем я, когда я говорю о кладбищах? Каждый ряд — новая эпоха, дальше и дальше. Надгробие Карла было из мрамора, только черного. Он специально просил, чтобы ему сделали надгробие из черного мрамора.
— Так более рок-н-ролльно, — сказал он.
В нем было столько же рок-н-ролла, сколько в сырном сэндвиче, но ему нравилась эта музыка, а больше всего он любил «Блэк Саббат», так что это, пожалуй, объясняет его выбор.
КАРЛ УИНТЕРС
20 января 1952 — 5 октября 2020
Любящий отец и муж.
Я знаю, что слово «отец» далось ему с болью, но любовь была подлинной. Когда мы переехали в коттедж, он настоял, чтобы мы взяли с собой столько вещей Дэниела, сколько сможем. Его старые фигурки из «Звездных войн», игрушечные машинки, комиксы, альбомы для рисования, другие работы. Он будто стал музейным смотрителем, и я вечно чувствовала вину, оттого, что задыхалась, натыкаясь повсюду на воспоминания о сыне. Но даже когда Карл умер, я ничего не отнесла в благотворительный магазин.
— Карл, я приняла решение, — сообщила я его надгробию, стоя там на своих новеньких ногах.
Он молчал, так же как и всегда, когда я объявляла о том, что ему не нравилось. Я почти видела вживую, как он поднимает брови. Он никогда не был склонен к беседам, а его смерть не слишком-то улучшила ситуацию.
— Я лечу в Испанию. На Балеарские острова. На… Ибицу, прости господи. — Меня слегка передернуло, когда я сказала это. К тому же я подчеркнула название острова, когда говорила это вслух. Все кладбище слышало, насколько я безвкусна. — Прошу, не осуждай меня.
Карл бывал на соседнем с Ибицей острове, Майорке. Он провел три дня в Пальме много лет назад, на конференции по строительной инженерии. Очевидно, это было на взлете его карьеры. Но Майорка в моем сознании, полном предрассудков, вызывает у меня другие ассоциации по сравнению с Ибицей. Майорка — это сдержанный старший брат с уверенной улыбкой. А Ибицу я представляла шумным хулиганистым подростком, пошедшим вразнос. Ибица, как я ее представляла, шкода. В одном ряду с Лас-Вегасом, Канкуном, Рио во время карнавала и полнолунием в Таиланде — место, которое я выберу посетить в последнюю очередь, даже будь у меня деньги. Там, где проходят вечеринки для молодежи, у которой есть поводы праздновать. Или там богатые люди с ковриками для йоги. Полная противоположность мне. Я была слишком стара, мой банковский счет наводил уныние, я не танцевала десятки лет. И была глубоко убеждена, что у меня нет повода праздновать.
В общем, я была полна предрассудков. Конечно, у меня не было ни малейшего представления об Ибице. Она оставалась для меня пустым звуком. Обозначавшим шумное веселье. А я давно решила в своем мазохистском самонаказании, что любое веселье — последнее, чему я должна предаваться. Или последнее, чего я заслуживаю.
— Вряд ли я буду посещать ночные клубы… — заверила я могилу Карла.
Затем я почистила его вазу, положила в нее новую губку, прежде чем вставить в горлышко стебли хризантем. Я всегда так делала, но сегодня приложила больше усилий. Не хотела, чтобы цветы сдуло. Мне нужно было, чтобы они остались надолго.
— Итак, я не знаю, как долго меня не будет, прежде чем мы снова увидимся. Но я не продаю коттедж, ничего такого. Нет никакого продуманного плана. Я просто посмотрю, как пойдет. Сменю обстановку.
Слезинка скатилась, солнце появилась из-за облака, я ощутила его тепло. Смахнула слезу и улыбнулась какой-то женщине, тоже вдове, тщательно вытиравшей новое мраморное надгробие. Я уткнулась взглядом в траву, внезапно такую блестящую и яркую. Когда скорбишь по кому-то, видишь его послания повсюду. Даже в солнечном луче на травинке. Весь мир передает его ответы.
А затем я сказала ему то, что говорится так легко, когда уже слишком поздно.
— Я люблю тебя, милый. Увидимся позже. — А потом добавила, даже не подумав: — Прости меня за то, что я сделала.