«А зачем им дрова?»: как фонд «Старость в радость» меняет жизни пожилых людей

В 2026 году фонд «Старость в радость», который оказывает психологическую, информационно-консультационную, медико-социальную и бытовую помощь пожилым людям и людям с инвалидностью в трудных жизненных ситуациях, отмечает 15-летие. Сегодня география его поддержки охватывает всю Россию — и это около 100 000 человек в домах престарелых, ПНИ, отделениях сестринского ухода, живущих у себя дома.
Шеф-редактор Forbes Life Екатерина Алеева поговорила с бессменным директором и основательницей фонда Елизаветой Олескиной о государственной системе долговременного ухода, стоимости дров и человеческом одиночестве, которое можно преодолеть, если у людей и социальных служб есть на это силы и желание. 
— Елизавета, в прошлый раз с Вами подробно разговаривали коллеги из Forbes Woman в 2021 году. Что принципиально поменялось в Вашей работе за эти пять лет, какие тренды уже сейчас, из 2026-го, Вы видите?
— Я хотела бы начать чуть издалека. Нам в этом году исполняется 15 лет, и фонд появился изначально как волонтерское движение, из которого выросли все наши программы. Тогда существовала огромная проблема с тем, что не было вообще никакой помощи в уходе на дому. Эта брешь, которую мы никогда не смогли бы закрыть, даже если бы собрали в 100 раз больше денег, потому что она касается слишком большого числа людей. Поэтому мы пошли по классическому пути, как делают многие наши коллеги, которые пробивали ту или иную проблему, — пытались объяснить государственной системе, что здесь есть дыра, которая должна быть заделана системно.
В итоге пилотный проект помощи на дому начался с поручения президента 2017 года, и сегодня он есть во всех регионах, охватывая пенсионеров и инвалидов. А мы работаем уже со следующим этапом: видим людей, которые по разным причинам не попадают внутрь этой системы, помогаем им своими ресурсами и думаем, что с этим можно делать в перспективе.
Глобально наша задача не изменилась — мы пытаемся соединять ресурсы общества, бизнеса и государства вокруг человека. Когда он в беде, болеет, нуждается в поддержке — это, к сожалению, не лечится чем-то одним. Это всегда комплексная системная помощь. Например, проблема, о которой больно думать в XXI веке, — нехватка дров для отопления. С одной стороны, мы видим, что в регионах есть свои меры поддержки, но даже в этих ситуациях у человека может быть не так оформлена недвижимость, могут быть долги, кредиты — и тогда он уже не подходит по критериям программы, но мы же все равно должны помочь ему перезимовать в тепле. Мы как фонд должны подхватывать людей в эти моменты, закрывать самые узкие места.
Конечно, пока проблема гораздо шире. Система долговременного ухода, даже по подсчетам государства, должна охватывать порядка 1,5 млн человек, а сейчас помощь получают около 184 000 — 10% от количества нуждающихся. Это лучше, чем ничего, как было раньше, но выдыхать еще точно рано. 
Поэтому вместе с регионами мы ищем ресурсы для самых острых случаев, когда человек просто не выдержит без помощи. Да, в перспективе его подхватит госсистема, но сейчас у нее нет ресурса. А пожилой человек, который ухаживал всю жизнь за взрослым сыном с тяжелым ДЦП, перенес инсульт и лежит с ним рядом, что делать? Ждать, пока освободится место, появятся допресурсы у системы? Конечно, нет, вот нам и приходится помогать, скидываясь в общую шапку.
— И таких экстренных случаев за последние годы стало больше?
— Безусловно. Четыре года назад такого количество просьб, которые касаются базовых, жизнеобеспечивающих вещей, мы не получали. Мы развивались по пути правильной, сложной, комплексной помощи: медицинская поддержка, восстановление после болезней, разумное волонтерство, досуг, дневная занятость. А в 2022 году мы открыли программу «Неотложка», которая как раз занимается самой базовой помощью, и за эти годы она выросла в объеме и в запросах настолько, что сейчас это один из наших ключевых вызовов.
Мы же не можем отказать человеку, когда коллеги из соцзащиты подтверждают, что у него не осталось ни дров, ни продуктов. Мы понимаем, что, по идее, это должно решаться силами местных сообществ, соседей, но ни у кого не хватает ресурсов.
— Расскажите тогда подробнее, как устроена «Неотложка», как и на что вы реагируете?
— Мы вплотную работаем с центрами соцзащиты, и осознанно не заводим отдельных специалистов фонда в каждом субъекте, потому что нам хочется сделать помощь разумной с точки зрения трат.
Нам важно, чтобы максимум денег шло на организацию помощи. Поэтому мы очень благодарны региональным соцслужбам. За годы у нас выработан очень большой кредит взаимного доверия, поэтому если они приходят и говорят, что нужно помочь и ситуация критическая, а у них нет ресурсов — мы откликаемся. Они, в свою очередь, помогают выбрать в регионах самых нуждающихся, обходят их, собирают документы, верифицируют, что нет вариантов государственной помощи. Дальше они  помогают и с развозом дров, и с обратной связью.
— То есть в «Неотложку» человек сам не может вам позвонить?
— У нас есть два пути. Первый — мы понимаем, что помощь нужна в рамках нашего визита в регионы, общения с соцзащитой, посещения, консультации в интернатах или на дому. Это случаи, когда мы проактивно вместе с регионами ищем людей, которые даже не знают, что можно нам позвонить. Например, когда пожилой женщине приходится спать в обнимку с собакой, чтобы согреться. Или когда мы выявляем в интернатах людей с дефицитом массы тела — совсем истощенных, которые не могут переваривать обычную пищу и им нужно дополнительное лечебное питание. Очень часто деменция в тяжелой терминальной стадии превращает человека в подобие скелета, потому что он теряет способность усваивать пищу. Если его немножко подкормить специальным питанием, он обретет силы, то, может быть, сам присаживаться будет. Мы стараемся вместе с сотрудниками интернатов выявить такие случаи хотя бы там.
Второй вариант — заявительный. И за эти четыре года у нас очень выросло количество звонков на горячую линию, тех, кто приходит самотеком, пишет на почту. Мы верифицируем эти запросы, чтобы понимать, что действительно нужна помощь, и она нужна именно такая. Бывает, что человек просит продукты, а на самом деле ему требуется комплексная поддержка. Вот недавно отрабатывали случай, когда заявительница  обратилась за продуктами, а на самом деле она болеет, совсем перестала вставать, дочка далеко, и у нее нет никаких средств. Естественно, мы вместе с коллегами из соцслужб пытаемся помочь. Соцработник начал приходить помогать готовить, мы оплатили уход, чтобы дать ей время восстановиться. Привлекли несколько местных фондов, которые принесли продукты, самое необходимое.
Сейчас такое время, что приходится действительно всем миром действовать, чтобы помогать, потому что ресурсов кого-то конкретного не хватит на то, чтобы изменить ситуацию даже одного человека.
— Вы сказали, что просят продукты, дрова. Получается, в «Неотложке» можно попросить — такая сказочная формулировка — все что угодно?
— Знаете, человек не обязан знать, как ему изменить свою ситуацию. Он просто чувствует, что не справляется. Но так как аудитория у нашего фонда — пожилые, люди с инвалидностью или те, кто уже слег, но еще не имеет ни инвалидности, ни пенсии, то две самые большие беды — это либо болезнь и ее последствия, когда человек зависит от ухода, либо ситуации, когда не хватает средств, чтобы закрыть базовый минимум. Иногда это сочетается.
Задача наших специалистов — вместе с соцслужбами понять, в чем реальная беда и что в наших силах сделать, чтобы изменить эту ситуацию. Если пожилой женщине нужен уход, то принести ей разово продукты — это просто себе галочку поставить, но положение не изменится. Или, например, есть частый запрос на подгузники. Тут задача не в том, чтобы разово их купить, а надо понять, почему человек их не может получить по ИПРА (индивидуальная программа реабилитации и абилитации). Значит, нужно вместе с соцслужбами оформить инвалидность. Если нет уролога в этом районе, нужно вызвать его из платной клиники, чтобы добиться получения этой самой инвалидности и пожилой человек дальше бесплатно получал подгузники и пеленки.
Часто обращаются не только сами люди, которые нуждаются в помощи, а  их соседи. Естественно, тогда мы стараемся понять, что именно случилось. У нас есть многосоставные случаи, когда все наши программы будут задействованы, чтобы вытащить человека из беды.
К сожалению, в таких ситуациях мы ограничены только бюджетом, потому что изначально думали, что продуктовые наборы будут приходить людям минимум два раза в год, а дрова покупаться в объеме минимум 10 кубов на человека. Но когда стоимость дров стала превышать все мыслимое и немыслимое, то оказались вынуждены ограничивать эту помощь, чтобы она досталась каждому хотя бы по чуть-чуть.
— А на сколько выросла стоимость дров?
— Я часто вижу шок на лицах людей, когда они спрашивают: «А зачем твоим подопечным дрова?» Я знаю, что жителям городов это сложно представить, но рядом с нами живут люди, которые без дров просто критично мерзнут. Дрова, которые мы в 2022 году покупали за 1500–1700 рублей куб, сейчас стоят от 3200 до 5100 рублей. С учетом того, что дома щелястые, а зима долгая, — это даже не 10 кубов. Можно 5000 умножить на 12 (получится 60 000 рублей) и понять, что человек с пенсией 14 000 — 15 000 рублей весь год на них будет откладывать, чтобы потом выбирать между гречкой и рисом. Или будет жить в доме с температурой, мало похожей на температуру для проживания.
Есть регионы, которые прикладывают усилия, чтобы люди не мерзли дома, кто-то ищет варианты, договаривается с лесхозами. Активно включает местный бизнес. Есть регионы, где пока это не работает, но люди же живут здесь и сейчас. А во многих наших областях зима долгая — например, в Архангельске, если в мае лед пойдет по реке, то уже почти весна. И период, когда человеку нужны дрова, длится далеко не три месяца.
Хочется, чтобы такая базовая потребность была по умолчанию закрыта для большинства людей, и мы потихоньку в эту сторону движемся. С продуктовыми наборами тоже пытаемся надеяться, что это будет максимально подхвачено местным сообществом, фондами. Но объем потребности таков, что мы не можем просто сказать, что эта программа для нас не интересна и мы ее закрываем. Мы видим, что продуктовые наборы для людей — это не просто хорошая еда, которую они себе не могут позволить, а еще и ощущение огромной поддержки.
Почти ото всех слышим: «Я плачу не из-за того, что увидела банку сгущенки, а потому что меня кто-то вспомнил, обо мне переживают, меня любят, значит, надо еще жить». Это как дистанционные объятия для людей, которые очень часто нуждаются в поддержке, в плече и в помощи.
Они не всегда одиноки, иногда это семьи, где вся пенсия пожилого человека пропивается. У беды много разных внешних проявлений, но ключевое — человек должен почувствовать поддержку. Мы ищем варианты, как ее организовать самым разумным образом, вплоть до горячих обедов в столовой, если человек не может есть дома, например по причине жестокого обращения. 
— Количество этих запросов тоже у вас возросло?
— К сожалению, да, я не могу пока дать цифры, во сколько или как именно, но точно говорю, что наша горячая линия никогда не сталкивалась с таким объемом звонков, как за последний год. Но здесь нужно подчеркнуть, что мы и работать стали на всю страну.
Если говорить про большие тренды, то еще важно сказать, что за последние годы у нас очень вырос объем бесплатного обучения для регионов — все больше интернатов, директоров, ответственных за уход, специалистов по помощи на дому, организаторов ухода проходят через нас. Совместно мы потихоньку меняем само представление о том, что такое качество ухода, качество жизни в старости, что такое нормальное старение, из чего состоят потребности пожилого человека и его семьи и почему важно выстраивать эту помощь комплексно. И сами социальные службы много делают, чтобы это менялось —  поэтому результаты есть, конечно. 
— С чем вы связываете этот рост?
—  Первый фактор — то, что мы методический центр для пилотного проекта по системе долговременного ухода, и часть нашего сопровождения — это обучение специалистов, которые задействованы в ней. Поэтому сперва они пришла к нам в каком-то смысле поневоле. Но приехав в первый раз, стали понимать, что это знание им реально нужно: об уходе, о деменции, потому что мы им отвечаем на сущностные вопросы, а не теорию читаем. Сейчас мы обучаем порядка 5000 человек за год.
Потихоньку формируется запрос на эти знания, особенно когда люди из нашей школы потом привозят их в регионы, оттуда начинает поступать много заявок. Ведь кроме образовательных компонентов и изменения идеологии для людей это возможность выдохнуть и увидеть ценность своей работы, потому что мы очень много сил вкладываем в поддержку специалистов. Соцслужбы в этом смысле очень недооцененные, неблагодаримые в достаточной мере, а ведь на них все семьи в беде, пожилые, люди с инвалидностью.
Поэтому важно, чтобы у них были силы не просто тянуть лямку, а хотя бы немного чувствовать, что они меняют жизнь людей. Специалисты рассказывают, как безумно демотивирует, когда они приходят 25-й раз в семью, где лежит пожилая женщина, а в соседней комнате ее проблемный родственник, который говорит, что ни за что платить не будет, дайте ей умереть спокойно. И соцслужбы ничего не могут сделать. Когда нет ресурсов на помощь, их это самих сшибает с ног.
Совсем другое дело, когда мы вместе начинаем искать варианты: «Вот есть фонд, который может помочь с адаптацией квартиры, если ее сын согласится, что бесплатно плиту починят. Вы же сможете готовить? А давайте мы найдем ресурсы, будет помощник приходить, уже станет легче. Кровать продавленная. Сейчас попробуем организовать новую. Вы доставку возьмете на себя?» Они всегда с радостью соглашаются. Ведь возможность изменить жизнь страдающего человека окрыляет их точно не меньше, чем нас и всех, кто нам помогает.
Сейчас мы с вами говорим, а коллеги как раз отрабатывают кейс, где женщина, сама уже пенсионер, которая всю жизнь ухаживает за тяжелым взрослым ребенком с ДЦП, сорвала спину. И они обсуждают, что вместе с соцзащитой будут добиваться пересмотра инвалидности, чтобы она не тратила деньги на пеленки, а к 8 марта отправили ей какие-то вкусные подарки. Ищут поручни, чтобы она сама не спотыкалась — для нее это невероятная поддержка, а для нас история большой надежды, что все вместе мы если не победим полностью несчастье, то точно сможем облегчить страдания людей.
В последние четыре года мы наконец добрались до новой большой целевой аудитории — ухаживающих родственников. Если мы начинались как фонд помощи бабушкам и дедушкам в интернатах, то сейчас можем сказать, что помогаем пожилым, людям с инвалидностью, где бы они ни жили, а также семьям и ухаживающим родственникам. Потому что бремя ухода, которое они несут, несопоставимо с человеческими возможностями. 
Самый нередкий случай, когда жена ухаживала как могла за мужем, обоим за 70, а теперь легла рядом с инсультом. Но, может быть, если бы мы пришли на помощь чуть-чуть раньше, не было бы двух лежачих больных. Поэтому мы очень хотим, чтобы все семьи, которые столкнулись с ситуацией длительного ухода, который всегда тяжелый, для семьи с любым уровнем достатка, с любыми возможностями, получали дополнительную помощь.
Тем более, если семья состоит из двух человек, — это огромный риск того, что тот, кто ухаживает, не справится, сляжет, уйдет раньше. Люди выгорают, не тянут. Поэтому мы стараемся вместе с соцслужбами на базе школы ухода развивать сообщество для ухаживающих родственников, чтобы у них была возможность собраться вместе, поддержать друг друга.
Для человека очень большой стимул, когда он понимает, что может помочь другим, например тем, кто только начинает проходить этот путь. А мы оплачиваем нужные средства ухода, помогаем с обучением, с адаптацией жилья, чтобы обезопасить ванную, туалет, коридор, чтобы ухаживающий родственник знал, что его близкий не упадет, когда он на пять минут выйдет в магазин. То есть мы пытаемся делать все, чтобы семья тоже получила хотя бы какую-то поддержку.
— Система долговременного ухода существует уже почти десять лет, как вы оцениваете, в последнее время ее поддержка со стороны государства снижается или все же остается на должном уровне, несмотря на ситуацию вокруг?
— Сейчас это все еще пилотный проект, который ведет Министерство труда РФ,  в котором участвуют все регионы, но в каждом из них задействованы определенные территории, то есть это не значит, что покрытие полное по всей стране. На каждый регион ежегодно выделяется свое финансирование, и в нацпроекте записано, что к 2030 году помощью должно быть охвачено 500 000 человек наиболее нуждающихся.
Если мы сопоставим 1,5 млн и 500 000, то как раз получим темп, с которым мы идем, и несмотря на все, что вокруг происходит, система расширяет объем помощи. Так, в Калужской области в 2025 году было 580 человек, которые бесплатно получают семидневный уход до четырех часов в день. В этом году — уже 680 человек.
Да, с одной стороны, это капля в море, ведь число нуждающихся огромное. С другой — мы как фонд напрямую оплачиваем ежедневную сиделку 100–120 людям, потому что это очень большие затраты. В каждом регионе цифра получающих помощь потихоньку растет. Растет ли она с той скоростью, с которой это нужно людям? Безусловно, нет. Но мы бы никогда не справились без большого проекта, потому что это тысячи тысяч людей.
— Вы сказали, еще когда мы про дрова говорили, что есть регионы, которые сами инициативно стараются выделять средства. Понятное дело, что у некоторых нет финансовой возможности, но есть ли еще какая-то разница, которую вы видите, почему в некоторых местах процесс идет быстрее, а в некоторых медленнее?
— Это очень  зависит от заинтересованности людей на местах. Например, в одном регионе министр соцзащиты рассказывал, что сам прошел через длительный уход за папой и даже с его довольно большими возможностями все равно не смог добиться нормальной помощи. И он готов был сделать все, чтобы людям в подобной ситуации стало легче. 
Есть регионы, где очень низкая бюджетная обеспеченность, но самым нуждающимся лесхоз по решению губернатора выделяет дрова, а местный бизнес по мере возможности возит продукты. Или вот звонит замглавы сельского поселения и говорит, что у них есть деньги на три операции по замене хрусталика при катаракте, плюсом к ОМС, а вдруг мы сможем найти еще хотя бы на три, на пять человек. Это совершенно одна картина заботы о людях. 
А бывает, нам говорят: «Как люди жили, так пусть и доживают. Что вы хотите?» А мы хотим по-другому и знаем, что это возможно. Мы не идеалисты в розовых очках и понимаем всю сложность с точки зрения поиска ресурсов у регионов, но также видим, что если есть желание, то можно найти даже самые нетривиальные способы помогать. Потому что люди с душой, которые хотят добиться помощи, — это часто даже важнее, чем бюджетная обеспеченность.
— Я как раз хотела спросить про неравнодушных людей. В последние годы вы видите, что волонтеров, тех, у кого есть потребность сделать какое-то добро, когда вокруг много зла, становится больше? Или этого желания помогать меньше?
— Это очень важный для нас момент. Одиночество и ощущение, что тебе не на кого опереться, — это было основное чувство, которое мы видели в каждом интернате, еще когда начинали работу. Поэтому наше кредо и тогда, и сейчас было, что мы даем помощь от человека к человеку, внимание, заботу, объятие.
Я помню, на заре нашей юности мы поменяли окна в одном из интернатов и очень собой гордились. А потом мне позвонил директор и сказал, что к нему пришла делегация проживающих там бабушек, которые волновались, что мы давно не приезжаем и куда-то пропали. Они собрали деньги, потому что думали, что, возможно, нам не хватает на дорогу. Помощь, которая касается личного пространства, внимания, заботы, любви, общения с конкретным человеком, никогда не перестанет быть нужной.
Сейчас мы пытаемся всеми силами нарастить количество людей, которые готовы писать письма пожилым людям. Мы начинали с проекта «Внуки по переписке», и из него выросло очень большое количество пар, судеб, которые стали друг другу большой поддержкой. Этот запрос пожилых людей получать письма, открытки, звонки, онлайн-встречи никуда не пропал. Поэтому даже в прекрасном будущем нам точно так же будут звонить пожилые люди и спрашивать: «Куда же вы пропали, наши дорогие гости?»
Поэтому всех читателей мы призываем как угодно, любым удобным образом присоединяться к нашим волонтерам. Можно отправить одну открытку и поздравить с юбилеем, с днем рождения, это будет большой радостью для получателя. Можно выбрать себе друга, бабушку по переписке. Можно разово провести онлайн-встречу и рассказать, чем вы занимаетесь, дать заглянуть за кулисы вашей учебы или работы, кулинарный мастер-класс провести. Но самый любимый формат — навещать пожилых людей, обниматься, помогать им погулять.
 Выйти на улицу для многих — неосуществимая мечта. Возьмем задачу, так сказать, без звездочки, когда в доме есть лифт, а у пожилого человека ходунки. Все равно сам он не выйдет. А дочка или сын работают и прибегают 2–3 раза в неделю, но у них уже нет ни сил, ни времени. То же самое в интернатах. Количество персонала, замученного, выгоревшего, героического, да любого, не соотносимо с возможностью помочь погулять. А хочется гулять не раз в месяц летом, а каждый день. Без волонтерской помощи это невозможно.
У нас есть любимый проект по инклюзивному волонтерству, когда сами жители ПНИ и домов престарелых, а сейчас это порядка 200 учреждений, становятся командой, которая помогает тем, кто самостоятельно не передвигается. Еще они выходят в поселки и иногда помогают сложить дрова, убрать снег или выйти на улицу пожилой женщине, которая без них не выйдет. И мы всегда говорим, что не очевидно, где реальность более нормальная, потому что подопечные из интернатов оказываются порой единственными, кто прибегает на помощь почистить снег перед детским садиком. Без волонтерской и человеческой поддержки мы не мыслим в принципе помощи пожилым.
— Меня, честно говоря, удивила структура пожертвований у фонда. У вас поступлений от физических лиц в несколько раз больше, чем от грантов, например.
— Да, наш общефондовский бюджет около 500 млн рублей на все наши программы. И он состоит из небольших сумм. Средний чек рекуррентных, то есть регулярных, платежей — порядка 1400 рублей. Из них складывается огромная помощь, и люди, которые получают ее, понимают, что им помогают другие люди, часто такие же, как они.
Недавно для одной пожилой женщины, которая, к сожалению, потеряла всех своих близких, мы организовали транспорт и гостиницу в Москве, чтобы она смогла приехать из Тверской области и сделать операцию по ОМС в клинике Гельмгольца по замене хрусталика. Она вернулась домой и написала письмо, что даже не могла поверить, что ей действительно помогут, а ее везде приняли как родную, поэтому она хочет каждый месяц переводить в фонд по 50 рублей. Уже начала откладывать. И, с одной стороны, хочется сказать «оставьте себе», с другой, я понимаю, что ей важно знать, что она сама помогает другим людям.
К 15-летию мы ломали голову, что же такое наш фонд и сформулировали, что мы — народная подушка безопасности для всех, кто может оказаться в беде. А это, к сожалению, любой из нас. Даже если мы обладаем финансовыми ресурсами и знаем, как справиться со всей бюрократией, которая сопровождает этапы ухода, оформления инвалидности и так далее, все равно нужен тот, кто сможет подсказать и поддержать.
Объем нашей помощи за год, то есть те люди, кого мы касаемся гостинцами, новогодними подарками, общением, вниманием, приездами, кроватями, сиделками, операциями на зубы и т.д., — это порядка 100 000 человек. Это много, если посчитать еще родственников, близких, сотрудников соцзащиты. И вся эта огромная машина помощи складывается из пожертвований людей очень разного уровня достатка, часто совсем трудноживущих. И несмотря на то, что и у бизнеса, и у регионов возможностей все меньше и меньше, они все равно стараются помочь.
— Я понимаю, что сейчас сложно планировать, но прошло 15 лет, и наверняка у вас есть стратегия того, чего вы хотели бы добиться в последующие годы, например 10 лет? Давайте представим, каким должен быть, как сейчас говорят, роскошный максимум?
— Мы от всей души надеемся, что все, что можно встроить в механизмы государственной системы соцзащиты и здравоохранения, будет сделано: операции на глаза, которых в некоторых регионах  люди ждут годами, зубопротезирование, которое не входит в ОМС, уход на дому, которого пока не хватает на всех нуждающихся. Пункты проката необходимых вещей, дневные центры для людей с деменцией — все это станет нормальным ландшафтом. Начнет работать межведомственное взаимодействие вокруг человека: чтобы больницы, комплексные центры, вся линейка помощи семье действовала бы слитно, а не раздельно. Дрова станут нормой во всех регионах, и мы вообще забудем про эту беду.
Чем больше будет ресурсов на местах, тем чаще мы сможем людей правильным образом маршрутизировать, включить их в систему, чтобы их сразу подхватили соцслужбы. В целом, когда системы соцобслуживания и здравоохранения дают все необходимое, то фонды выполняют функцию информирования, просвещения, маршрутизации.
Однако даже когда все будет работать, останутся люди, которые не смогут по разным причинам воспользоваться помощью, которой удалось добиться для большинства. Тогда у нас появится задача наладить механизмы, чтобы они не исчезали бы тихо, а мы бы понимали, чего не хватает, и могли бы обеспечить поддержку и им тоже.
Всегда будут люди, которые скажут: «Ой, а мы даже не слышали. Неужели что-то можно сделать?» Поэтому я думаю, что все, связанное с нашими входящими запросами, горячей линией, обучением, просвещением, будет только увеличиваться. В идеальной картине мира мы бы также хотели, чтобы все пожилые люди, которые ждут письма или волонтеров, получали бы это внимание. Не только гуляли регулярно, но и общались, принимали гостей, отмечали дни рождения силами волонтеров — и вся эта работа была налажена без нас.
Когда у фонда освободятся ресурсы, мы сможем выстраивать хорошую, правильную комплексную структуру помощи, чтобы человек ее получал, как только начинает в ней нуждаться. Дальше добавляются правильные социальные сервисы, которые дают возможность человеку, уже зависимому от ухода, жить дома, но при этом проводить время не в одиночестве, а в дневном центре, где есть специальная поддержка, осмотр, уход, занятость.
Мы сейчас работаем с более чем 700 интернатами, куда регулярно приходим, и с помощью, и с обучением, и с посещениями, с консультациями, с мониторингами, и надеемся, что они станут местом, где у людей есть право выбора и возможность оставаться собой. Сейчас часто это выбор без выбора: хочешь, живи дома, но без нужной помощи, если нет нормальных социальных услуг на этой территории, а хочешь, езжай в интернат, где будет место в комнате на четверых.
Нам хочется, чтобы помощь на дому была достаточна для того, чтобы близкие, которые хотят остаться с семьей, могли бы это сделать, и такая ситуация не становилась бы крушением всего быта и всей жизни. А те, кто видит свою старость в доме престарелых, понимали бы, что они получат возможность сохранить привычный уклад, чтобы интернаты работали на восстановление и поддержку. Но это все, конечно, очень зависит от общей экономической ситуации в том числе.
Пока же каждый из нас может оглядеться и подумать, кто из пожилых людей в нашем окружении нуждается даже не только в финансовой помощи, а во внимании, в звонке, в участливом вопросе. Иногда страшно одинокими оказываются даже те, про кого мы думаем, что уж ему-то точно каждый день названивают родные, бывшие ученики, коллеги или студенты.