— Алексей Арнольдович, существует ли некая отдельная и особая ленинградская/петербургская поэзия? Александр Кушнер смог бы осуществиться в другой географической точке России, где нет Таврического сада, Фонтанки и Мойки?
— По-моему, вся русская силлабо-тоническая поэзия (стихотворение, при котором ударные и безударные слоги чередуются в определенном порядке, неизменном для всех строк. — И.В.) — петербургская. Просто потому, что она выросла и достигла удивительного совершенства в этом городе — столице Российской империи. Известна дата ее рождения — первое русское силлабо-тоническое стихотворение, «Оду блаженной памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года», написал Ломоносов. Если нынешний стихотворец воспринимает себя последователем Державина, Батюшкова, Пушкина, Баратынского, Тютчева, то он принадлежит к «петербургской» поэзии. Таковыми были не только Блок, Ахматова, Мандельштам, но и москвичи Цветаева и Пастернак, житель Крыма и Парижа Волошин... А вот если стихотворец ведет свой род от составителей японских танка или от западноевропейских верлибристов — например, от Пауля Целана, то он не относится к «петербургской» поэзии, он поэт «актуальный», «неподцензурный», «метаметареалист», «концептуалист» или еще что-либо в этом роде.
Александр Кушнер, конечно, несомненный продолжатель великой традиции и «ключевая фигура» русской поэзии второй трети XX и первой трети XXI века. Когда советские и постсоветские борцы с культурой периодически писали в газетах и журналах доносы на то, что вот-де не интересует Кушнера жизнь наших колхозов и родная природа, поэту приходилось отвечать стихами: «Как клен и рябина растут у порога, / Росли у порога Растрелли и Росси. / И мы отличали ампир от барокко, / Как вы в этом возрасте ели от сосен». Но суть даже не в этом. Важно не то, что поэт видит за окном, а его генезис, о котором мы и говорим. В Ленинграде жил Николай Рубцов, не ставший «петербургским» поэтом: он видел город, а писал почему-то о воображаемой деревне. А в Екатеринбурге жил (жаль, рано ушел из жизни!) «петербургский» поэт Борис Рыжий. И в Саратове живет «петербургский» поэт Светлана Кекова. А сколько «петербургских» поэтов живет в Москве!..
— По случаю 90-летия Кушнера строчку из его главного «хита» вынесли в заголовки газет и сайтов. Как вы считаете, всенародная популярность стихотворения «Времена не выбирают…» оправданна?
— Широкий читатель — назовем это публикой — почти всегда выбирает не самое лучшее. Например, «Я помню чудное мгновенье...» у Пушкина — стихотворение почти пародийное, написанное по поводу мимолетной интрижки. «Люблю грозу в начале мая...» у Тютчева (не помня, конечно, последней строфы — с Гебой и Зевесовым орлом, поскольку ее не было в школьном учебнике). Фет — «Шепот, робкое дыханье...»... Вот и Кушнер в массовом сознании закрепился почему-то этим текстом, хотя слова первой строки ему вообще не принадлежат. Это народная присказка, после которой идет прекрасно написанное, но немного назидательное стихотворение. А публика как раз любит стихи, дающие добрые советы.
— Может быть, стихотворение выстрелило, потому что оно шестидесятническое по духу?
— «Выстрелило» оно, кажется, в годы перестройки, хотя написано раньше — прозвучало как бы об этом историческом сломе. И его барды в телевизоре в перестроечные времена пели. Совпало с ощущениями читателей — за что такое неудобное и опасное время досталось нам?
— Если «Времена не выбирают…» — не самое лучшее, давайте назовем некоторое количество действительно бессмертных произведений. Допустим, пять — все любят топ лучших стихотворений/песен/фильмов.
— Тут вы ставите меня в тупик. Как выбрать пять стихотворений из такого богатства? Давайте лучше вспомним этапы, звенья творчества Александра Семеновича. То есть рассмотрим не пять стихотворений, а, скажем, пять (или не пять?) периодов развития кушнеровской лирики. Кушнер — поэт, заметно менявшийся на протяжении творчества, что очень интересно.
Две его ранние книги — «Первое впечатление» и «Ночной дозор» (да и они друг на дружку не похожи!) — в некоторой степени ученические или, точнее, «псевдоученические», играющие с читателем, например, в школьную физику. Мне очень нравятся стихи о граненом стакане, заканчивающиеся так: «Поставь стакан на край стола / И сам его спаси». Или в школьную биологию — стихи о «простейших» существах, видимых под микроскопом: «Милейшие, светлейшие, / Глупейшие из всех?» Или о школьном учебнике истории — об ассирийских воинах, плывущих на бычьих пузырях: «— Вы всё еще плывете? / — Мы всё еще плывем».
А уже следующий сборник «Приметы» — совершенно другой, полный экзистенциальных загадок и открытий, пугающего, но и завораживающего хаоса:
Придешь домой, шурша плащом,
Стирая дождь со щек:
Таинственна ли жизнь еще?
Таинственна еще.
Не надо призраков, теней:
Темна и без того.
Ах, проза в ней еще странней,
Таинственней всего.
Или: «Дымок от папиросы / Да ветреный канал, / Чтоб злые наши слезы / Никто не увидал».
А далее была книга «Письмо» — с чудесным, например, стихотворением «Конверт какой-то странный, странный...», о некоем потустороннем существовании, о письме оттуда... И еще великолепнейшие стихи — уже и не помню, из какой книги, но еще подцензурные, что удивительно: «Никто не знает флага той страны, / Откуда корабли не приплывали...»
Далее — не менее впечатляющие «Прямая речь» и «Голос»... Потом, еще до перестройки, в 1984-м вышел «Таврический сад» — совершенно барочный, еще более удивительный (а казалось — куда уж!), со строками невероятной длины: «Мы спорили, вал белопенный был нашему спору под стать...».
И далее книги перестроечных лет, каждая не похожа на предыдущую — «Дневные сны», «Живая изгородь», «Ночная музыка»... Но тут стоит остановиться, а то получается лекция. Просто вообразите себе два тома прекрасных стихов — первый написан в прошлом веке, второй — в нынешнем.
— Сколько же у Кушнера поэтических книг? Не книг вообще, дайджестов, избранного, а именно «первичных», состоящих из неповторяющихся текстов?
— Не готов точно ответить. В 2000 году было двадцать. Потому помню, что историк литературы Анатолий Кулагин тогда выпустил в свет книгу Кушнера «Обстоятельства времени», состоящую исключительно из опубликованных в периодике, но не вошедших в авторские сборники стихотворений (получился том в 400 страниц). Наверное, с той поры еще две новые книги стихов Александра Семеновича вышли.
То есть Кушнер — один из наиболее часто пишущих русских поэтов. И этому им самим дано объяснение: он пишет своего рода эпопею, «большую книгу»:
Нечто вроде прустовского романа,
Только на языке другом и не в прозе, /
А в стихах, — вот чем занят я был...
— Кроме Кушнера, Олега Чухонцева и Евгения Рейна у нас нет ныне живущих знаменитых в классическом смысле этого слова поэтов?
— Тут нам снова придется вернуться к понятию «публика». Наша публика была воспитана советской властью на телевидении — и с той поры ничего не изменилось, если не усугубилось, не стало хуже. То, чего нет в телевизоре, с точки зрения публики, не существует вообще (нет, скажем, поэта-исполнителя Михаила Щербакова, поэта Сергея Гандлевского, хотя они весьма знамениты). Кушнер и Чухонцев сохранились в телеэфире с перестроечной поры, а Рейн — друг Бродского (нобелевского лауреата) — персона важная. Для телевизора и публики шестидесятники — последнее поколение русских поэтов.
И что значит «классический смысл»? Тютчев был «знаменитым» поэтом в этом смысле? Фет? Мандельштам? Анненский? Ходасевич? И этот ряд можно продолжать...
Но я очень рад, когда Кушнера, Рейна или Чухонцева показывают по телевизору: значит, хоть какой-то атавизм нормальности (вроде аппендикса) у этих продюсеров и сопродюсеров сохранился.
— Расскажите о поэтическом литобъединении 1970–1980-х, связанном с именем Кушнера, из которого вышли вы и ряд других авторов. Зачем вообще поэты в советские времена обременяли себя работой с пишущей молодежью — кажется, никто в XXI веке не поймет этого странного «подвижничества».
— Ну почему же не поймет? Еще совсем недавно существовали «Липки» Сергея Филатова (Форумы молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, прекратившиеся в 2024 году. — И.В.) и «Школы писательского мастерства» Сергея Шаргунова (в рамках Ассоциации союзов писателей и издателей). И сегодня наверняка есть какие-то поэтические семинары и ЛИТО при Союзе писателей России.
В советское время члены Союза писателей могли стать руководителями ЛИТО. Это оплачивалось, да и было интересно для самих писателей. В Ленинграде, по-моему, лучшими были литобъединения, руководимые Глебом Семеновым, Ниной Королевой (помню, там в 1970-е демонстрировался парижский двухтомник Ахматовой и с легкостью поминался «отъехавший» Бродский) и Кушнером.
Я застал два литобъединения под руководством Александра Семеновича. Первое было при заводе «Электроприбор» — туда ходили Олег Левитан, Владимир Гандельсман, Валерий Черешня, покойные Александр Комаров и Лев Дановский — если кого-то забыл, пусть меня простят. Второе ЛИТО находилось в Доме ученых в Лесном — и там были недавно умерший и, увы, чрезвычайно недооцененный Давид Раскин, Алексей Машевский, Николай Кононов, Александр Фролов, Александр Танков... Счастливые были времена!
— В одной из статей вы писали о проблеме невозможности одновременно «любить таких разных поэтов, как Кушнер и Бродский». Неужели они настолько отличаются, что их книги прямо на одной полке нельзя держать?
— Держать на одной полке их книги можно. Но у меня они все-таки стоят на полках разных — просто потому, что и этот, и тот занимают примерно по целой полке.
И я писал, если не ошибаюсь, так: «...если мы способны одновременно любить таких разных поэтов, как Кушнер и Бродский, то...». О невозможности там не сказано!
Оба поэта грандиозны. По-разному. Очень многие сочинители пытались одним разбить другого, но это ни у кого не получится.
К Бродскому у меня куда более сложное отношение, чем к Кушнеру. Мне не нравится его романтический цинизм, иногда впадающий в пошлость и грязь. Известно, что и Кушнеру это в нем не нравилось — на этот счет есть и стихи (хорошо, что он не правит миром!), и критические замечания об обсценной лексике Бродского.
— Но Бродского мы воспринимаем поэтом давно прошедших времен, а Кушнера — человеком, нам современным.
— Нет, не согласен. Почитайте Тютчева или Баратынского — ничего живее и современней невозможно представить. (Надеюсь, Александр Семенович на меня не обидится.) Поэты не умирают. Бродский столь же современен и актуален, как Пушкин. Или как Кушнер.
— Шлет ли Александр Семенович в «Звезду» новонаписанные стихи? Все осталось так же, как 63 года назад, когда в журнале вышла его подборка, от трех или четырех стихов из которой Кушнер, по его собственному признанию, не отказался бы и сегодня.
— Александр Семенович — наш постоянный автор; кажется, он ни одного года не пропустил с 1989-го, когда я начал служить в «Звезде». В отличие от всех других поэтов в последние, наверное, лет пятнадцать мы его стихи дважды в год печатаем — в первом и в девятом номере, — то есть открывая год и ко дню рождения.
Комментарии 0