«Кис-кис»: рассказ о женщине, которая очень любила кошек

— Ну ты дикая, что ли? 
— Слышь! 
— Ладно, не обижайся... Но можно как-то поспокойнее? 
— Она меня тупой назвала, ты не слышал, что ли? 
— Она сказала: за-ту-пи-ла. Это не то же самое, что «тупая». 
— Для меня то же! 
— Ладно, на меня-то не злись. А чего ты шарф так странно намотала? 
— Хочу — и намотала, отстань. 
— Ладно тебе, чего ты дуешься? Шарф норм. Но немножко как городская сумасшедшая. Знаешь, как эта, кошатница? 
— Какая кошатница? 
— Ну бабка тут такая по бульвару вечером ходит, с тележкой. Бормочет еще вечно что-то. 
— А почему кошатница? 
— А фиг ее знает. Ну вот тоже вредная, как ты. 
— Слышь! Достал уже! 
— Да ла-а-адно тебе, ну пошутил я, ну подожди! 
Кошатница — так ее звали. А может, просто Эта. Иногда «бабка». Иногда «женщина», но это редко — в магазине, в очереди. Один раз человек в форме назвал ее мамашей. Это было, пожалуй, даже и приятно. Чего стоите, мамаша, на дороге? Дайте машине пройти. 
Мамашей она не была. Во всяком случае, в обычном, буквальном смысле этого слова. Насколько она могла помнить, никогда внутри нее не зрело другое существо, не шевелилось, не выходило наружу и не тыкалось, слепо, в живот в поисках соска. 
Такого с ней не приключалось, но она точно знала, какие чувства испытываешь в подобные моменты существования. 
Кошки, те сначала становились пугливыми. Они не выходили на свет и не спешили, заслышав шуршание пакетиков с куриными костями и судочков с позавчерашней кашей или супом. Она манила их — кис-кис-кис, но те не шли, таились. Им было стыдно. 
Потом все же голод брал свое и беременные кошки начинали есть за двоих, троих, семерых. Сосцы их набухали, животы наливались, и вскоре за тугой барабанной кожей можно было разглядеть мельтешение и толкотню. Рожали кошки молча, только глазами сверкали дико. 
Она за кошек переживала, но виду не подавала. Один раз котенок появился на свет в бледно-розовом пузыре. Кошка лизала-лизала пузырь, но не смогла от него избавиться, и котенок скоро умер. Ну мамаша. 
— Кис-кис, — говорила она себе под нос. — Кис-кис. 
Она и сама знала, что кошек рядом нет и быть не может: шла по узкому пролеску между поликлиникой и жилым домом. Но «кис-кис» все равно приговаривала — оно ее успокаивало, звучало привычно и монотонно, как покашливание, как стук сердца. 
Иногда в людных местах на нее посматривали. Женщины брали за руки своих детей. Они побаивались ее, она это точно знала. И усмехалась про себя. Потертое пальто, облезлый меховой воротник. Она бормочет себе под нос «кис-кис», ну и что с того? Она же не прислушивается к тому, что они бормочут? Может, еще запах... подвальные кошки пахнут сладко, пыльно. Может, и она так уже пахнет? Наверняка, ведь иначе кошки не подходили бы к ней так близко, не считали за свою. Не мурлыкали ей в уши. 
Кажется, она любила животинок с детства. Теперь уже сложно сказать. Мысли стали ленивые, путаются. Но точно помнит чей-то теплый белый животик и чье-то доброе мурчание. Помнит шершавую прохладу лягушки на ладони. Помнит, как щекочет кожу аккуратно зажатый в кулак жук-пожарник. Помнит, как какой-то мужчина в ярости выбросил с высокого этажа принесенного сыном с улицы щенка. Щенок умер в лужице черной крови. К мужику приезжали менты, но так и не забрали. 
Сколько ей было лет, когда она впервые пришла в подвал? Десять? Двенадцать? Шестьдесят? Время так быстро меняется, мысли так легко перепрыгивают с одного воспоминания на другое. А может, это и не воспоминания вовсе, а то, что происходит прямо сейчас? Как понять? 
Она в подвале. Пробраться туда совсем несложно, если ты кошка. Нужно просто найти щелку, незапертый лючок, приоткрытую дверь. Может, она попала туда, просочившись между решетками подвальной ямы? Ха-ха, да, так она и скажет кому-то, если спросят. Мур-мяу. 
Кошки поначалу дичились, шугались. Она не осуждала — сколько бухих электриков, разочарованных в жизни травильщиков тараканов, а то и голодных бомжей они повидали? Будешь тут шуганый, и правильно. Она и сама старалась избегать людей, лишний раз не отсвечивать. Благо была небольшого размера — легко спрятаться, затаиться. 
В подвале пахло плесенью, в трубах гудело. Было тепло и влажно, как в городском бассейне или в лесу после дождика. На вид безопасно. 
Сбоку что-то зашуршало, потом мелькнула тень. Кот. Огромный, про таких говорят «матерый». Хвост переломан, ухо разорвано от кончика и вниз. Насколько она могла судить, он был автономен. Ходил по помойкам да охотился, возвращался когда вздумается, чтобы покрыть одну из худых, с затекшими глазами кошек. 
Кот ее не интересовал. Он молчал. 
Кошки другое дело. Они мурлыкали, пели, вибрировали. Они ластились к ногам, запрыгивали на спину и плечи, мазали хвостами поносу. 
Они разговаривали. 
Разговоры кошачьи были про холод и тепло, про опасность и не-опасность, про ощущения, запахи. Мир состоял из неровно очерченного квадрата — двора — и подразделялся на подвалы, убежища, трубы теплотрассы. 
Она поняла это не сразу — потребовалось время, тишина и внимание, чтобы отделить внутренний кошачий гул отгула подвальных батарей. Чтобы начать различать в нем не слова, конечно, а интонации, звуки. 
Она не сразу смирилась с тем, что беззвучный кошачий мир вдруг зашумел и зазвучал. И господь праведный, какие же эти кошки были болтушки! 
Кошки голодали. Большинство их разговоров сводились к тому, что и где и когда было или будет съедено. Кошки голодали так сильно, что в головах их не оставалось места ни для чего другого. 
Она и так прикармливала их, чем и сколько могла — позавчерашним супом, костями, куриными горлышками, кашей. Кошки съедали все, хотя кашу долго нюхали, почихивая. 
Начав понимать кошек, она стала кормить их так сытно, как могла. Теперь с пенсии она покупала кошачий корм в консервах, подогревала его на плите, долго разминала вилкой (неразмятый ели плохо, паразитки!), смешивала с рисом или другой крупой. Получившуюся смесь раскладывала по тщательно вымытым пластиковым судочкам. 
Судочек — в пакетик. Пакетик — в другой пакетик. Все сложить в клетчатую сумку. 
Кошек становилось все больше. Кошки рожали новых кошек, и все они были голодны.
У магазина на боку лежала решетчатая тележка. Рассудила, что, раз лежит на боку, никому ненужная, можно и забрать. 
С тележкой дело пошло веселее — удобнее, чем таскать сумку. Получалось за один раз обойти сразу несколько подъездов, всюду расставить наполненные судочки, забрать на помывку грязные. Кошек надо было выманивать, кис-кисать. Чужие бестолковые собаки очень даже любили сожрать кошачьи угощения. 
Одна тетка орала: «Хватит тут это раскладывать, я в санпин позвоню! Разведете нам крыс!» 
Крыс. Идиотка, нет? Были бы крысы, их сожрали бы кошки. 
Сытые кошки не замолкали, продолжали рассказывать. 
Удивительно, как много может знать обычная дворовая кошка. Кто завел собаку. Кто выбросил банку из-под шпрот. Какая женщина беременна, хотя сама еще не знает об этом. 
Чья жена переливает шкалик в бутылочку из-под воды. Чей муж трогает худую восточную дворничиху. Чья дочь нашла, где пролезть на крышу. Чей сын позволяет делать с собой такие вещи, что страшно сказать. 
Не то чтобы она специально подслушивала или нарочно запоминала. Не то чтобы смаковала подробности. Но слушала, да. Кое-что подмечала. Хихикала про себя: с виду фу-ты ну-ты, а сами вот какие. 
Та самая тетка с крысами ругалась, по словам кошек, со всеми сразу: с дворниками, с мужем, с дочерью, с соседкой снизу и с соседкой слева. Ничего-то ей не нравилось. Бывают же такие люди. 
Однажды она пришла, а тетка стояла с грустным смуглым дворником в рабочем жилете. Тот с видимым сожалением сметал судочки с присохшей пищей в железный совок. 
— Пришла! — возликовала тетка, будто они договаривались. — Это безобразие уже! Всех кошек района прикормила. 
Испугалась, засопела, попятилась задом. Напрягла пальцы, готовая впиться. Если уж прижали, быть драке. Но тетка на нее уже не глядела: 
— Сдать бы их всех. 
Сдать бы их всех. 
Кошки часто пропадали — их рвали собаки и давили машины. Иногда были замешаны люди: кого-то подбирали, кого-то обижали, кого-то относили в приют, особенно котят. 
Она не запоминала кошек и не давала им имена. Но знала всегда, если кого-то не хватает, — по отсутствию уникального звука, который вплетался вобщий мурчащий гул. 
Когда кто-то пропадал, нервничала, втягивала носом воздух, злилась. Жалко было не кого-то конкретного, а просто их всех сразу. Вспоминалось, что против них весь мир. 
Ходила проверять: к дебаркадеру ближайшего магазина, к трансформаторной будке, где нагревается на солнце залитая гудроном крыша, к подвалу одному, другому. 
— Кис-кис, — звала. Подсовывала вечные судочки. Тратила на таких потеряшек драгоценный баночный корм, не смешивала его с кашей. Так сильнее пахнет, авось учуют, придут. Иногда находились, приходили — ластились к ноге, мурчали. Становилось спокойнее. 
Иногда находилось тельце. Пришлось купить маленькую лопатку вроде садовой и найти пустырь недалеко, за железной дорогой. Человеческая привычка — закапывать мертвых. Звери тоже все закапывают, чтобы не пахло. 
— Здравствуйте! А вы чего тут... ну, одна все время? Вы за кошками ухаживаете? Вы кошатница, да? Ну, в смысле, кошек любите? Я тоже люблю, но у меня у мамы аллергия. А вы их подкармливаете, да? 
Лучше молчать, так быстрее отстают. Да и голос в последнее время подводит — то ли речь, а то ли шипение. Связки или что. 
— Вы меня не бойтесь. Я сказать только хотела... ну, предупредить. Мама моя специальную службу вызвала. Они их всех половят и стерилизуют. Понимаете, что я говорю? Операция такая, чтобы не плодились. Им так лучше будет. Стерилизуют ивер нут. Ну, скорее всего. У себя же не станут держать. 
Молчать. Молчать. Слушать гул. 
В день, когда приехала машина, ни одной кошки уже не было: подвалы, чердаки, гаражи — да все окрестности были пустынны. Никто не отзывался на кис-кис и не подходил за кормом. Ни одной кошки, не осталось даже запаха. Люди из машины покурили-покурили и уехали. 
Подождав три дня для верности, кошки вернулись. 
Она была страшно собой довольна, почти до мурчания. Она чувствовала себя мамашей, матерью. Все эти кошки были ее, а она была их. 
Она забыла, где ее дом. 
Это случалось и раньше. Колодец двора и дома вокруг расслаивались, будто в детском калейдоскопе. Цвета дробились на спектры, прямые линии разбивались на углы. Она подолгу любовалась этой картиной, не вполне уверенная в том, что творится, но спокойная и благостная. Ориентироваться в пространстве становилось сложно, потому что пространства толком и не было. Она не знала, кто она и где живет. 
И тогда она слушала кошек, их мерный теплый гул. На него можно было идти, как на свет маяка. 
Обычно со временем наваждение пропадало — и это всегда оказывалось кстати, потому что заканчивался корм и надо было его докупать. 
А тут совсем забыла. Понервничала, походила кругами. В воздухе пахло летним и сладко тянуло подвалом. 
— Слушайте, женщина, ну что вы от меня хотите? У нас почти все на волонтерской основе, хорошо хоть саму процедуру город субсидирует. А отлов — это полностью на голой инициативе. Что я могу? 
— Ну есть же какие-то способы, приманки, ловушки? У нас мамочки гулять не могут на площадке: там не песочница, а кошачий лоток. У меня кошачьей мочой воняет на пятом этаже! Я уже в домовом чате написала — мы готовы всем подъездом сбрасываться, вы скажите просто сколько. 
— Да не в деньгах даже проблема! Это же кошки, они в любую щель спрятались, и все, не найти их. Пишите жалобу в санпин, гуманными способами тут не решишь вопрос. 
— А не гуманными? 
— А не гуманными — это не к нам, это вон, в интернете полно умельцев. 
Она начала есть корм и сама. Ей не было вкусно, но и невкусно тоже не было — просто чувство голода сменялось чувством насыщения и хотелось спать. Она спала — тяжело, долго, без сновидений и мыслей, без чувств. Иногда она опускалась так глубоко, что переставала слышать кошек. Тогда она пугалась — потерялись? И возвращалась назад. По тому, как взволнованно, кругами, ходили кошки, понимала— они ее тоже на какой-то миг потеряли. 
Она перестала понимать людей. 
Она знала, что рано или поздно это случится, — ей все меньше и меньше понятен был звук их голоса, смысл высказываний ускользал солнечным зайчиком по стене. Вроде и есть, а вроде и не схватишь. Их мельтешение, шум, злость, суета раздражали, от них хотелось укрыться. Кошки доносили: ссоры, свары, соития. Никакой логики или смысла в этом не было — сплошное копошение тел. 
В магазине какая-то человечка (женщина?) задала вопрос, который она с трудом поняла, а ответить уже не получилось. Испугалась, дернулась, побежала — за ней гнались. Рассованные по карманам пакетики с кормом вываливались, но кое-что она умудрилась унести. 
Ходить за кормом в магазин больше было нельзя. Но это не казалось важным. Будет день — будет пища. Что это значит? Откуда это в ее голове? 
Она спала и терялась в своих снах. 
— Здравствуйте, а вы что делаете? Это ремонт какой-то или что? 
— Слушай, пойдем отсюда, чего ты привязалась. Опоздаем. 
— Да погоди. Эй, мужчина, к вам обращаюсь. Вы чем занимаетесь? С кем это согласовано? 
— Господи, ну в кино же шли... 
— Подожди, говорю! Ты знаешь, что они делают? Они подвальные окна заваривают! Это от кошек, понял? Мать, что ли, договорилась?! 
— Да пусть заваривают, тебе жалко, что ли? Это ж кошки, они найдут, где жить еще. Пойдем, а? 
— Эй, а вы проверяли перед тем, как заваривать? Подвал, говорю, проверяли? Там кошек не осталось? Они же от голода все умрут! 
— Девушка, не мешайте работать. 
— Сами вы девушка! Вы не работаете, а живодеры! Это вас мать моя наняла? Она же поехавшая, вы чего! Я на вас такую жалобу напишу! 
— Слушай, пацан, забери ее, задолбали оба. 
— Пойдем, а? Пойдем. В кино опоздаем. 
— Они там всех кошек заварили, в подвале. Им же теперь никак не выбраться. Мать ненавижу. 
— Пойдем. В кино опоздаем. Ну чего ты плачешь опять? 
Голоса, скрежет и стук долетали едва и были похожи на биение сердца. Было темно и не-тихо: все гудело, мурчало, успокаивало. Вибрировали трубы, шуршала идущая за стенкой вода. Кошки пришли все разом и легли на ее руки, ноги, на шею и живот. Шерстяные тельца, тяжелая, очень теплая лавина. 
Мир сжался до прохладного носа, до выпущенных когтей, до щекочущих шею вибрисс. 
Мир уменьшился и закончился. 
Она спала.