Парадокс аристократок: как в Древнем Риме боролись с независимыми женщинами

Портрет хищных, похотливых и жестоких ведьм, представленный в римской литературе, опирается на параллельный дискурс об опасной независимости женщин, который циркулировал уже в III веке до н. э., и к тому же заметно его усиливает. Особая форма, которую принимают эти комбинированные дискурсы, отражает специфические правовые и социальные факторы, определявшие жизнь аристократок в Риме. Некоторые женщины смогли приобрести огромное богатство, независимость и политическое влияние, что вызывало угрозы и критику со стороны римских мужчин. Возникает цензурирование независимых женщин, выражавшееся в изображении их развратными, жаждущими власти и излишне мужественными. Кэтрин Эдвардс показывает, что этот дискурс о женской безнравственности стал результатом беспокойства о социальной и политической власти мужчин, статусе патриархата и в конечном счете о благополучии Рима в целом. В эпоху Августа к этому добавилась магия, что усилило демонизирующую силу риторики. Два этих образа — злая женщина и ведьма — объединились в дискурс, существовавший на протяжении всего имперского периода и сформировавшего мощный стереотип, часто фигурировавший в уголовных обвинениях против аристократии и, в эпоху христианства, в обвинениях в ереси и колдовстве. Для того чтобы понять особую функцию магии как дискурса в римской литературе и политике, сначала необходимо рассмотреть социальные условия, сформировавшие этот дискурс, и определить их значение для конкретного контекста. 

Дискурс «Нечестивая женщина» 

Возникновению того, что один автор назвал «парадоксом римских аристократок», имея в виду поразительную власть, богатство и влияние, которыми могли обладать некоторые римлянки в последнее столетие Республики и в период империи, способствовал целый ряд различных факторов. Хотя таких женщин было мало и все они были частью истеблишмента, дискурс об опасной власти женщин, их влиянии на политику и агрессивном вторжении в мужские дела возник, возможно, уже в III веке до н. э. Для того чтобы понять, на чем основывались эти опасения, прежде всего необходимо рассмотреть, как римские законы и обычаи способствовали созданию климата, в котором некоторые аристократки могли стать влиятельными в социальном и политическом плане, несмотря на законы, исключающие их официальное участие в управлении государством.
Римляне, как женщины, так и мужчины, находились под юридической властью своих отцов-домовладык (или дедов, если те были еще живы) до тех пор, пока последние не умирали. Контроль был тотальным и включал в себя вопросы владения собственностью и даже вопросы выбора супруга или супруги. Власть отца (patria potestas) заканчивалась и для мужчины и для женщины со смертью старшего мужчины в агнатской (отцовской) линии. После этого мужчины становились pater familias или главой семьи для своих собственных детей и внуков, а женщины — юридически независимыми (sui iuris), если они оставались под юридическим контролем отца во время брака, что было обычной практикой к концу Республики a. Для совершения некоторых видов экономических и правовых сделок требовалось согласие опекуна (tutor), который назначался женщине после смерти ее отца. Однако женщины sui iuris могли жить, заключать браки и принимать финансовые решения в основном по своей воле и без вмешательства мужчин. Они также сохраняли значительную степень автономии в браке, пока были живы их отцы, поскольку именно отец по закону заботился о своей дочери, ее имуществе и финансовых делах, даже когда она проживала под крышей мужа. Хотя мужчины контролировали приданое своих жен, во всех остальных отношениях собственность мужа и жены в браке оставалась раздельной, что способствовало автономии богатых римлянок как в правовом, так и в финансовом отношении.
Многие аристократки унаследовали значительное богатство, которым они управляли под присмотром опекуна. Старейший кодекс римского права, Законы двенадцати таблиц, предоставлял сыновьям и дочерям равные доли в имуществе отца при отсутствии завещания. Этот правовой паритет способствовал финансовому равенству женщин и их влиянию в семье. Наследуя наравне с братьями, дочери были признаны экономическими игроками не только в семье, но и в обществе в целом, где их богатство могло питать большую клиентелу и способствовать политическим и социальным начинаниям. Джудит Халлетт утверждает, что особые отношения римлянок со своими отцами подчеркивались общими именами. Даже после замужества римские женщины продолжали действовать в интересах своего агната и становились влиятельными и могущественными посредниками в римской политике, основанной на родстве и покровительстве. Женщины могли наследовать не только за отцами, но также за братьями или дядьями, если те умерли, не оставив собственных наследников. Мужья также могли завещать своим женам значительное наследство. Эта возможность наследовать отличала римлянок от женщин античного мира (включая афинянок) и способствовала тому, что некоторые из них стали весьма уважаемыми и богатыми вместе с ростом римского благосостояния и могущества. 
Однако есть свидетельства, что некоторые мужчины воспринимали независимость и состояние женщин как опасность для государства. Ливий, например, записывает ожесточенные дебаты по поводу отмены lex Oppia, который был введен в разгар Пунических войн. Закон запрещал римлянкам иметь больше половины унции золота, носить окрашенную в разные цвета одежду, ездить в повозках по Риму и по другим городам или вокруг них на расстоянии мили, кроме как при государственных священнодействиях. Принятие этого закона говорит о том, что во время военных потрясений и неопределенности показная роскошь считалась неуместной, в частности женские наряды. Закон был оспорен и отменен двадцать лет спустя. События в передаче Ливия, особенно речь Катона, выступавшего против отмены закона, отражает страх перед властью женщин. Их чрезмерная роскошь стала символом нездоровья политиче ских институтов. Согласно этой речи, женщины и так обладают слишком большой независимостью и хотят еще больше господствовать над мужчинами. По словам Ливия, пытаясь защитить закон, Катон использовал разнообразные риторические приемы, чтобы демонизировать женщин как соблазнительниц и обвинить в попытке поработить своих мужей: роскошь в сочетании с порочностью и желанием контролировать мужей представляли собой угрозу. Он искусно преувеличивает цель женщин, предполагая, например, что они хотят проехать на колесницах по городу, как будто празднуя триумф (triumphantes) над законом и над голосами, которые они отвоевали у мужчин: 
Каким предлогом, более или менее благозвучным, прикрывается этот мятеж женщин? Мне ответят: «Мы хотим блистать золотом и пурпуром, мы хотим разъезжать по городу в повозках в дни празднеств, и чтобы везли нас, как триумфаторов, одержавших победу над законом, отвергших его, поправших ваши решения. Да не будет больше предела тратам нашим и нашей развратной роскоши». 
Рисуя женщин, как победоносных солдат, возвращающихся с поля битвы, Катон тем самым создает мощный и пугающий образ. В этом риторическом сценарии женщины берут на себя мужскую роль генерала-триумфатора, командующего другими и празднующего победу над иноземными врагами. Однако в данном случае враги — это римские мужчины и их законы, то есть сама Республика. Женщины узурпируют мужскую прерогативу и иным способом. Согласно Ливию, толпы женщин заполонили улицы вокруг Форума в знак протеста против закона. Тем самым они физически вторгаются в мужское политическое пространство и игнорируют свою роль внутри дома. 
Речь Катона, согласно Ливию, сочетает в себе обвинение в попытке узурпировать мужское пространство и привилегии с претензией на сексуальную свободу. Он задается вопросом, не вышли ли они на улицу потому, что они более привлекательны на публике и для мужей других женщин, чем для своих собственных (An blandiores in publico quam in privato et alienis quam vestris estis?). Таким образом, он обвиняет женщин в том, что они используют свою красоту, чтобы манипулировать мужчинами, а также намекает на их заинтересованность в прелюбодеянии, ведь они контактируют с мужчинами, с которыми не состоят в браке, вместо того чтобы решить вопрос с мужьями дома. Кроме того, он категорично характеризует женщин как неуправляемых существ (indomito animali), обладающих необузданной природой (impotenti naturae). Именно по этой причине они стремятся получить не просто свободу, а полную свободу. Они не удовлетворятся достижением паритета с мужчинами: «Едва станут они вровень с вами, как тотчас окажутся выше вас». 
Многие аспекты речи Катона в изложении Ливия отражают то, что я называю дискурсом нечестивых женщин: аристократки (или некоторые из них) показаны как развратницы, стремящиеся к власти над мужчинами, ведущие себя неподобающе и отказывающиеся от скромности и своего места в доме. Этот дискурс, риторически инвертирующий идеалы целомудренной жены, служил для демонизации как отдельных женщин, так и целых групп. К этим обвинениям может быть добавлено еще одно: отравление. Обвинения в использовании ядов (venena) выдвигались против разных римлянок, начиная с раннего периода римской истории до поздней Античности. Самые громкие и драматичные обвинения появились во время аристократических междоусобиц в ранней империи; прецедент, однако, был создан уже в 331 году до н. э., когда несколько матрон были привлечены к суду за отравление после того, как несколько видных граждан умерли от неизвестной моровой язвы. Служанка донесла на них, заявив, что эти патрицианки готовят в своих домах вредоносные яды (venena). Когда их обвинили в преступлении, они предпочли выпить собственное зелье (medicamento) и умереть, чем признаться и понести наказание. Ричард Бауман видит в этом малоизвестном событии раннюю форму феминистского активизма. Если все произошло именно так, как описано, то эти женщины взяли ситуацию под контроль, но цель их мятежа неясна. Однако даже если этого не было на самом деле, легенда создала прецедент обвинения благородных женщин в использовании яда для достижения политических целей. Таким образом, она способствовала формированию дискурса о неблагочестивых женщинах и, позднее, — обвинениям в использовании магии/ яда (venena) в политических контекстах. 
Эти два эпизода дошли до нас благодаря Ливию, который писал спустя столетия после тех событий. Поэтому его текст может отражать проблемы и взгляды его собственного времени, эпохи Августа, в той же степени, что и рассматриваемого им периода. С другой стороны, есть и другие источники, подтверждающие, что дискурс о нечестивых женщинах действительно существовал в период поздней Республики. Например, речь в защиту Целия, произнесенная Цицероном против Клодии, отлично иллюстрирует использование этого дискурса в суде. Цицерон называет Клодию проституткой (meretrix) и говорит о том, что женскую похоть следует сдерживать (muliebrem libidinem comprimendam putet). Цицерон подрывает доверие к ее обвинениям, утверждая, что они продиктованы ревностью и гневом из-за разрыва с Целием; таким образом, он сосредоточивается на ее дискредитации для защиты своего клиента. Он эффектно разворачивает клеветническую кампанию против Клодии, утверждая, что она отравила своего мужа, была распутной (буквально «любовницей каждого», amicam omnium), и намекает на инцест с братом (ранее это утверждали в от ношении ее младшей сестры, также Клодии, во время бракоразводного процесса с ее мужем). Цицерон создает образ аристократической роскоши, перерастающей в распутство, возбуждая сначала зависть к Клодии, а затем и осуждение ее. Важно, что он подчеркивает сексуальную свободу Клодии, вдовы, не ограниченной мужским контролем. Кроме того, Цицерон оскорбляет Клодию, называя ее «палатинской Медеей», отождествляя с печально известной греческой колдуньей, которая в порыве страсти убила своих близких. В этой речи Цицерон объединяет основные черты того, что я обозначила как дискурс нечестивой женщины: он обвиняет Клодию в чрезмерной роскоши, сексуальных проступках, а также в отравлении. Сравнивая ее с Медеей, он добавляет аллюзию на «магию», таким образом это первое (известное) обращение к магическому дискурсу в юридическом контексте в Риме.