Антропологи Михаил Алексеевский и Дарья Радченко: «Огня не видно, а удушает всех»

Михаил Алексеевский, приглашенный преподаватель НИУ ВШЭ, и Дарья Радченко, старший научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики РАНХиГС, — антропологи и фольклористы. С 2013 года и до недавнего времени Михаил Алексеевский, специализирующийся на прикладной антропологии, был руководителем Центра городской антропологии КБ «Стрелка». В этом проекте они работали с Дарьей Радченко, занимавшей пост его заместителя по направлению «Цифровая антропология». Сейчас она возглавила центр. Вместе ученые ведут Telegram-канал «Антрополог на районе». 

Чрезвычайность как фон жизни

Михаил Алексеевский: «Чрезвычайные ситуации превращаются из форс-мажоров в некоторую норму, в некоторый фон нашей жизни. Задача антропологов — понять, как люди адаптируются к этим постоянным чрезвычайным ситуациям. Это как цунами, ураган, катаклизм — мы не можем на него повлиять. Наверное, если кто-то и может повлиять, то кто-то наверху — политики. Но жить с этим приходится людям, и, конечно, в этом смысле антропологи очень заинтересованы в том, чтобы лучше понимать, как вообще в такой ситуации жить.
Общепринятое начало суперчрезвычайности — это COVID-19. Это впервые, может быть, в мировой истории, когда все страны, все общества переживали один и тот же катаклизм, очень по-разному к нему адаптируясь. И это действительно такая веха, когда жизнь вдруг радикально меняется у всех. На самом деле последствия COVID-19 в каком-то смысле больше, чем сам COVID-19, потому что он перевернул образ жизни. Одна «удаленка» чего стоит, которая абсолютно изменила жизненные сценарии. А потом уже пошли самые разные катаклизмы и политические изменения, экономические кризисы. Испытаний очень-очень много разных, в разных странах немножко по-разному, но лихорадит как будто бы всех».

О реакции на блокировки онлайн-платформ

Дарья Радченко: «Мы видим, что, например, когда у нас происходят какие-то турбулентности, связанные с цифровыми сервисами, социальными медиа, с мессенджерами, с интернетом и так далее, люди воспринимают это как нечто чрезвычайное. Блокировки и отключения коснулись многих людей, но не всех. Но, конечно, когда речь заходит о каком-то базовом уже сегодня ресурсе для человека, человек начинает на это реагировать».
М.А.: «Еще очень важная история в том, что мы в нашей повседневной жизни живем одновременно как бы в двух мирах, и фактически у нас есть второе «виртуальное я», которое живет вот в этой цифровой жизни. Когда все это отключается, то это просто как будто вторую половинку тебя убили. Это даже не только и не столько про удобство, сколько про то, что твой мир как будто бы перестает существовать. Конечно, это очень болезненно».

Об «иллюзии нормальности»

М.А.: «Я немножко осторожно, со сдержанностью, отношусь к термину «иллюзия нормальности», не потому что такого явления нет, а потому что то, что является нормой — это очень подвижная история. Но если попытаться через эту оптику посмотреть на то, что происходит с обществом, то мне кажется, конечно, что вся эта история с неработающими телефонами, интернетом, порушенными коммуникациями — она уже настолько далека от того, что обычно люди привыкли воспринимать как норму, что реакция на нее очень агрессивная. Делать вид, что ничего не происходит, уже точно не получается, даже если ты выбрал путь какого-то эскапизма. Это как будто бы затронуло всех, и это очень видно по исследованиям. Мы ездили и на Алтай, и в Тверскую область, где уже больше года нет мобильного интернета. Да, люди адаптируются, но новой нормой это не становится.
Люди переживают, это создает миллион бытовых проблем, и в этом смысле кажется, что последствия вот этого социального раздражения могут быть сильно больше и глубже, чем может показаться на первый взгляд, когда кажется, что, ну, никто на митинги не вышел, никто не скандирует, но уровень раздражения на самом деле беспрецедентный. 
Мы видим огромное недовольство и гнев буквально на всех уровнях, которые не находят сейчас [выхода]… Если и находят, то, грубо говоря, в дружном лайканье обращения Виктории Бони, когда миллионы людей в запрещенной сети вдруг каким-то образом все это смотрят, высказываются и ставят лайки.
По большому счету это все, если честно, напоминает торфяные пожары. Когда тлеет и горит. Да, огня не видно, но удушает всех. И потушить это очень сложно, буквально невозможно. Теоретически это может вполне в любой момент полыхнуть и мощнее, честно говоря». 
Д.Р.: «Мы как антропологи ищем различия. И то, что нормальность для одного города, может вообще не рассматриваться как нормальность для другого. Кто-то может сказать: «Да вы в Москве тут совсем берега потеряли, делаете вид, что ничего не происходит». Но в целом, безусловно, проблемы, связанные с ограничением использования технологических средств, цифровых средств, коммуникативных средств, поскольку они затронули большую часть населения, они оказались довольно существенным разрушением всяческих иллюзий. Мы сейчас наблюдаем, что та ситуация, в которой мы оказались, многим людям не кажется нормальной, многим людям кажется неприемлемой. Давайте просто на статистику посмотрим: у младших возрастных страт, до 18 лет, проникновение интернета составляет до 98%. В старших возрастных группах, 60–70+, порядка 65% проникновения». 

«Это двойная жизнь» 

М.А.: «Конечно, попытки жестко зарегулировать, что можно смотреть, что нельзя смотреть, в какие игры можно играть, в какие нельзя играть и так далее, воспринимаются крайне негативно зачастую, потому что это такие ковровые запреты, попытки целые сферы полностью закрыть. Молодежью это воспринимается очень нервно. Другой вопрос, что всегда находятся какие-то выходы и отдушины.
Для меня самое интересное культурное явление, которое сейчас есть в России, это то, что сейчас происходит в TikTok. Формально в России TikTok заблокирован, по крайней мере, там ничего нового не может появляться. Если просто зарегистрироваться, там крутятся ролики 2021 года, условно говоря. Но если подключиться с определенными техническими ухищрениями или из другой страны, то обнаружится, что там бурнейшая жизнь, в которой как раз молодежь невероятным образом самовыражается, и где процветает культура, которая в публичном поле как будто бы выжжена, так сказать, каленым железом. Видимо, это воспринимается как «ну, это для детей, пусть балуются». А там какая-то своя супернасыщенная жизнь со своими героями, со своими трендами, со своими удивительными культурными феноменами, про которую за пределами этого мира как будто бы никто ничего не знает. Это очень наглядная история того, что вода дырочку найдет. То есть желание, значит, как-то свободно самовыражаться, оно никуда не девается, и возникают вот такие оазисы современной молодежной культуры, в то время как, условно говоря, рэперы в официальных библиотеках музыки убирают все [запрещенные] слова.
Это двойная жизнь такая, которая нам как людям, немножечко заставшим позднесоветское время, очень понятна, когда, грубо говоря, на кухне одно, а на партсобрании другое».
Д.Р.: «Есть прекрасная книга про поздний Советский Союз — «Это было навсегда, пока не кончилось». Автор этой книги [антрополог Алексей Юрчак] назвал ситуацию, о которой мы сейчас говорим, «пространством вненаходимости». Комсомольский работник, который приходит на собрание, выполняет все советские ритуалы, при этом покупает у спекулянта джинсы и читает в самиздатовской рукописи «Мастера и Маргариту», и не находит в этом вообще никакого противоречия. Вот это очень важно. Это не просто двойная жизнь — такого двойного агента, когда вы живете под прикрытием, шарахаясь, ночью под одеялом с фонариком, читая тот же самиздат. Это такая задвоенная реальность. Когда вы выполняете те требования, те ритуалы, которые вам предписаны, и, в общем, в них вполне верите.
И как будто мы сейчас находимся в какой-то типологически схожей ситуации, когда, с одной стороны, какие-то ценности, которые предъявляются как магистральные, как общепринятые, вполне поддерживаются. Традиционные ценности, в чем проблема? С другой стороны, хочется и чего-то другого. И вот тогда, да, вода действительно дырочку найдет. Это, кстати, очень характерно для молодежи, для подростков в том числе. Потому что в свое время в западных исследованиях, в западной антропологии цифровой наблюдали примерно то же самое. Когда в одну из соцсетей пришло, условно, поколение родителей, подростки стали искать какие-то другие площадки для самовыражения, чтобы не быть под прицелом. Молодежь стала создавать параллельные анонимные профили, уходить в другие социальные медиа. Тогда, например, в русскоязычном «ВКонтакте» образовалось сообщество американских праворадикалов, которые пытались ускользнуть от цензуры в своих социальных медиа и нашли вот эту платформу. 
Получается такое действительно «пространство вненаходимости», когда мы находимся в разных слоях смыслов одновременно и часто не видим в этом даже никакого противоречия. Хотя да, конечно, необходимость находить такого рода лазейки — она воспринимается напряженно и в лучшем случае иронически».
Также в интервью Михаила Алексеевского и Дарьи Радченко: почему страхи по поводу деградации человечества из-за развития ИИ часто преувеличены, какие ценности выходят на первый план в условиях турбулентности и как ощущаются катаклизмы, когда мы вынуждены постоянно сталкиваться с ними в прямом эфире. Полную версию смотрите на канале Forbes Russia в YouTube и на странице в Vk.