Философия заводских настроек: как правильно пользоваться мозгом и не сломать его

Райан Холидей известен как человек, который сделал стоицизм и философию модными среди зумеров и миллениалов. В 19 лет он бросил колледж, чтобы пойти в ученики к автору бестселлера «48 законов власти» Роберту Грину в качестве медиастратега и ассистента. После этого он был медиконсультантом и директором по маркетингу American Apparel, а в последние годы переквалифицировался из пиарщика в философа. 
Его книги о стоицизме разошлись тиражом более 5 млн экземпляров, а бренд The Daily Stoic — сайт, рассылка, подкаст и блог — собрал больше 3 млн подписчиков. Для стартаперов Кремниевой долины он — проводник в мир философии, а звезды вроде рэпера LL Cool J рассказывают, что книга Холидея «Препятствие это путь» многому их научила.
В интерпретации Холидея современный стоицизм зиждется на четырех добродетелях: мужество, умеренность, справедливость и мудрость. Овладев ими, человек обретает контроль над собой и способность сохранять невозмутимость перед лицом внешних обстоятельств. Книга «Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана» завершает серию «Стоицизм XXI века». Предыдущие части, посвященные мужеству, умеренности и справедливости уже стали бестселлерами.
В ней Холидей утверждает, что мудрость — это не накопление знаний, а способность видеть собственные слепые зоны, контролировать эго, сопротивляться импульсам и принимать решения, исходя из принципов, а не эмоций. В книге много отсылок к современным лидерам мнений — от Дональда Трампа до Илона Маска (ни того, ни другого Холидей не одобряет), а цитаты из Сенеки и Плутарха соседствуют с примерами из жизни звезд баскетбола и музыкантов. 
«Цель почти каждой философской и духовной традиции — не просто достичь просветления, но прежде всего стряхнуть с себя глупость, присущую нашему виду», — пишет Холидей.
Книга «Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана» выходит в мае в издательстве «Манн, Иванов и Фербер». Forbes публикует отрывок.

Думайте своей головой

Ричард Фейнман был иконоборцем. Вольнодумцем. Бунтарем от науки. Настоящим оригиналом. 
Его мемуары назывались «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!» — намек на ту реакцию, которую вызывают подобные оригиналы. «Вы это серьезно? Это же безумие!» 
Однако название книги не отсылка к революционным работам Фейнмана в области квантовой электродинамики или к его вкладу в создание атомной бомбы. И даже не выражение шока от его необычных хобби — например, рисования обнаженных девушек-танцовщиц, чем он часто занимался в местном топлесс-ресторане. 
Нет. Жена его коллеги ахнула после просьбы Фейнмана положить ему в чай и лимон, и сливки. Какой ужас! 
Шокировать людей не так уж трудно — у них весьма узкие представления о том, что нормально, а что нет. Как правило, они просто делают то, что и другие, хотят того, чего и другие, и приходят в ужас, когда кто-то хочет чего-то иного. 
Именно это подметил философ Рене Жирар, создавший теорию миметического желания. Он полагал, что на самом базовом уровне именно в этом и состоит мышление от первых принципов. Вместо того чтобы судить о проблеме по заголовку или твиту — как это делают все остальные, — мудрый человек обращается к истокам. Подходит к проблеме со свежим взглядом и открытым разумом. 
Люди и организации редко ставят под сомнение стандартные рабочие процедуры. Маск имел обыкновение говорить сотрудникам: «Никогда не произносите при мне слово «бюджет», потому что это означает, что вы отключили мозг». Флоренс Найтингейл, сражаясь с бюрократами, заметила: «Их головы так расплющены досками армейской муштры, что они на всю жизнь остаются детьми». То же касается и слов древних. То, что кто-то сказал нечто очень давно, не означает, что это верно сегодня. Возможно, это не было правдой даже тогда! 
Физик Леонард Млодинов рассказал Фейнману о своей новой идее, но заметил, что она противоречит другой теории. Фейнман ответил, что теория может оказаться чушью. Млодинов возразил, что теория существует уже 15 лет. «Ладно, — ответил Фейнман, — значит, это не просто чушь, а старая чушь». 
Из поколения в поколение люди оправдывали несусветную глупость словами вроде: «Ну, меня так учили» или «Видимо, я просто никогда об этом не задумывался». 
Мы должны ставить под сомнение статус-кво. Нужно думать своей головой… и все же прецеденты существуют не зря. Если бы мы заново переосмысливали каждый вопрос, мы бы никогда не сдвинулись с места. Если бы мы шли наперекор все время, мы бы часто ошибались — потому что иногда все именно так, как и должно быть. 
В этом смысле привычка идти наперекор, когда она себя оправдывает — когда вы и вправду оказываетесь умнее всех остальных, — может губительно сказаться на рассудке. Ничто не застраховано. 
Есть история о том, как Маск откинул солнцезащитный козырек на прототипе Model S. «Что это еще за хрень?» — произнес он, судя по всему, впервые заметив обязательную по закону желто-белую наклейку, напоминающую родителям, что нужно отключить подушку безопасности, если на переднем сиденье сидит ребенок. Сотрудник попытался объяснить, зачем государство требует наличия этих наклеек, но Маск решил, что это лишнее. «Люди не тупые, — сказал он. — Тупые эти наклейки». Странная позиция, если учесть, что Маск печально известен своей привычкой называть людей идиотами.
Но, очевидно, наклейки были там именно потому, что люди тупые. Потому что, когда речь идет о детях и автокатастрофах, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Вместо того чтобы уступить безобидным общепринятым нормам, Маск и его команда потратили бесчисленные часы, пытаясь найти технологическое решение, которое отключало бы подушку безопасности автоматически, а заодно препираясь с Национальным управлением безопасностью движения на трассах. Кроме того, компании пришлось как минимум дважды отзывать автомобили из-за этой проблемы. 
«Заводские настройки всегда идиотские», — заявил он как-то сотрудникам, ускоряя станок на производственной линии. Фраза, конечно, сама по себе идиотская. Иногда настройки стоит игнорировать. А иногда они спасут чью-то жизнь. Слепо следовать условностям глупо… но столь же глупо слепо доверять чутью, полагая, что вы просто умнее условностей — лишь потому, что прежде доказали их неправоту. 
Прецедент — это нередко плод мудрости, доставшейся дорогой ценой. Его нельзя просто так отбрасывать. Один из коллег Черчилля как-то заметил, что тот «чтил традицию, но высмеивал условности». Пожалуй, это лучший способ найти золотую середину: мы одновременно и сомневаемся, и уважаем; более того, мы сомневаемся в традиции именно из уважения к ней. 
Миметическое желание — это путь наименьшего сопротивления. Занавес, отгораживающий пугающее, неудобное или сложное. Мы избавляем себя от труда задавать фундаментальные вопросы о себе и о жизни. Что я думаю? Чего я хочу? В чем истина на самом деле? 
Когда все думают одно и то же, на самом деле не думает никто. Знаменитый психологический эксперимент показал: люди меняют свое мнение о том, какая из двух линий длиннее, под влиянием ответов других участников, даже если это прямо противоречит их собственным наблюдениям. 
Мы все так делали. И почти никогда из этого не выходило ничего хорошего. Пузырь рано или поздно лопается. Лихорадка проходит. Правда выходит наружу. Мы смотрим назад и думаем: какими же мы были дураками! Что еще хуже, в глубине души мы знали, как надо. 
Стоять особняком — это нормально. Приходить к собственным выводам — нормально. На самом деле это больше чем нормально. Это наша работа. 
«Если бы я хотел быть частью толпы, — сказал один из ранних стоиков, — я бы не стал философом». Не следуй за большинством назло. 
Вы не похожи ни на кого из живших прежде… так зачем же думать и действовать как все остальные? В эпоху разгула стадности, как сказал Стефан Цвейг о подъеме фашизма в Европе, а также о религиозном фанатизме времен Монтеня, требуются мужество, решимость и искренность. Нужно сопротивляться порыву принимать все на веру и соглашаться. Нельзя сливаться с толпой. Нельзя скатываться к самым ленивым, простым и удобным мнениям. 
Мы должны думать своей головой. Мы должны опираться на первые принципы. Мы должны уважать прецедент, но подвергать его сомнению. Оспаривать его, не отметая при этом того, что важно. Не ленитесь. Трудитесь. 
У вас есть мозг. 
Пользуйтесь им. 

Не сломайте себе мозг

Джон Стюарт Милль получил необычное образование. Его начали учить греческому в три года. Совсем еще крохой он читал в оригинале Ксенофонта, а вскоре его усадили за Геродота, которого требовалось не просто прочесть, а осмыслить. К семи годам ему задавали диалоги Платона, в которых он должен был разобраться самостоятельно. Таково было правило: отец ничего не объяснял, пока сын не исчерпает все собственные возможности.
К восьми годам Милль перешел к латыни и великим английским писателям. Цицерон, Тацит, Ливий, Ювенал, Квинтилиан, Фукидид, Демосфен, Аристотель, Шекспир, Гиббон, Смит, Юм; логика, философия, литература, политика, история. Час за часом, день за днем он погружался в тексты выдающихся мыслителей, поначалу с трудом, но в итоге осваивая их — к потрясению всех, кто встречал этого вундеркинда. 
«Мой отец, — вспоминал Милль, — требовал от меня не только всего, на что я был способен, но и многого, что было мне просто не под силу». Ведь ему приходилось не только учиться самому; на нем лежала обязанность передавать усвоенное восьмерым младшим братьям и сестрам. 
Нет сомнений, что эти методы сформировали великий ум — еще до наступления зрелости. К семнадцати годам Милль уже работал чиновником в Ост-Индской компании, поражал лучшие умы своего времени в дискуссионных клубах, и перед ним открывалась невероятная карьера. Он был полон честолюбия и масштабных идей. Человек, взращенный образованием, которое было доступно немногим, был готов изменить мир. 
Внешне все казалось благополучным, но в глубине скрывались опасные, разрушительные течения. Всякий, на кого давят с такой силой, обречен сломаться. 
У него возник, казалось бы, невинный вопрос: что, если все его интеллектуальные замыслы осуществятся? Что, если он достигнет просветления, ради которого столь упорно трудится? «Принесет ли тебе это подлинную радость и счастье?» — спросил себя Милль. И ответ сразил его наповал: «Нет!» 
Позже он напишет, что в тот момент рухнул весь фундамент его жизни. Это была не мимолетная хандра, а тяжелейший интеллектуальный и эмоциональный кризис. Книги, которые во многом были его друзьями, теперь не могли удержать его внимание. Он утратил всякую мотивацию. Все казалось бессмысленным. Не с кем было поговорить, невозможно объяснить чувства. Он был в отчаянии. 
Со временем это состояние назовут нервным срывом. Сегодня мы назвали бы это выгоранием. Это была депрессия, вызванная перенапряжением, переутомлением и непосильным бременем ожиданий, которые он никогда не выбирал сам. 
Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы безошибочно указать на отца Милля, который обращался с мальчиком скорее как с машиной, чем как с сыном (недаром Милль написал, что отец — последний человек, которому он мог бы поведать о своих душевных терзаниях). 
Пружина закручивалась все туже и туже и в конце концов лопнула. Увы, это не редкость. «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия», — говорит Фест Павлу в Библии. Ницше сошел с ума. Гарвардский ученый Луи Агассис превратился в одержимого расиста. Хантер Томпсон стал жертвой препарата, который принимал ради энергии и концентрации. Препарат разгонял и перегревал его мозг, пока тот не износился, превратив последние тридцать лет его жизни в творческую пустыню. 
«От великого до смешного, — заметил Вольтер, — всего один шаг». 
Этот путь особенно короток, когда ваша гениальность во многом держится на сомнении. Можно доиграться до того, что вы выбьете все ножки у табурета, на котором сидите, — и лишитесь опоры. Если подвергать сомнению все, что останется? Вы так наловчились спорить, что теперь спорите с самим собой. 
Компульсивная, одержимая сосредоточенность породила ваш блеск, но играть с ней опасно. Как увидеть грань между секретным оружием и нездоровым самокопанием? Когда вы загоняете себя, потому что дисциплина всегда была вашей силой, но при этом лишаетесь сна и равновесия, уже невозможно отличить дерзкую идею от безумной. 
Раньше об Илоне Маске говорили: «Он гениален». Теперь говорят: «Что стряслось?» 
У поведения Маска много правдоподобных объяснений, но самое вероятное — сочетание лекарственных препаратов, славы и переутомления… и это можно было предотвратить. Нет ничего нормального и здорового в том, чтобы получать внимание сотен миллионов людей изо дня в день, — и, хотя внимание может вызывать своего рода подъем, большую тревогу вызывают и его признание в употреблении препарата, который может ухудшить когнитивные функции, концентрацию и способность принимать решения, и изнурительный график работы. «Один урок я усвоил: не пишите твиты под снотворным, — сказал однажды Маск. — Можете пожалеть». Это не тот урок, который стоит усваивать на горьком опыте, если вы управляете несколькими публичными компаниями такой значимости. 
Слишком много информации. Слишком много плохой информации. Слишком много стресса. Слишком много раздражителей. 
Не хватает времени, не хватает питания, не хватает восстановления, не хватает заботы. Не хватает покоя. Не хватает дружбы. Не хватает любви. 
Нельзя только сидеть и думать. Нельзя жить без сна, без хобби или радости. 
Только глупец истощает единственный мозг, который ему дан. Вот главная задача: защитить этот дар, пойти против течения и не сойти с ума по мере того, как мы становимся успешнее. 
Но есть и хорошие новости. Благодаря заботе, душевной подпитке и состраданию к себе разум можно собрать заново. Он может стать даже крепче в местах надлома. 
Срыв Милля в 20 лет, возможно, на самом деле спас его. Это был тревожный звонок. Момент выбора пути. Он осознал, что методы отца нежизнеспособны. Обратился к поэзии и искусству. Полюбил музыку. 
Покинув дискуссионное общество, где он часами обсуждал заумные темы, Милль стал подходить к философии иначе. Из академического состязания она превратилась в нечто живое и настоящее. Он отправился во Францию на встречу с Лафайетом. Занялся политическими проблемами своего времени. Жена тоже раздвинула его мир — познакомив не только с идеями женского равноправия (вместе они написали эссе «О подчинении женщин»), но и с легкостью, счастьем и чувством общности, чего он не знал в детстве. 
Его великие труды пришли уже после срыва. После того как он собрал себя заново. Потому что ему хватило смелости быть уязвимым, хватило смелости переосмыслить свою жизнь и приоритеты. 
Мудрость приходит, когда мы замедляемся. Когда вокруг тишина. Когда мы заботимся о себе. Мудрость — понимание: даже если ваше дело важно… оно не настолько важно. Мудрость — осознание, что вы не тюремный эксперимент. Вы не машина. Вы — экосистема. 
Ничто не работает, если что-то не работает. Будьте бережны. Берегите себя.