«Снежинки» в коконах: как наш мозг конструирует реальность и формирует эхо-камеры

Нам кажется, что восприятие реальности — это абсолютно простой и понятный процесс. Мы видим ее глазами и слышим ушами, принимая решения на основе полученной информации. Но последние открытия в нейробиологии и психологии показывают, что наш мозг для обработки этих данных непрерывно выстраивает теории и гипотезы о происходящем во внешнем мире.
Эксперт в области экспериментальной психологии и когнитивной нейронауки, руководитель лаборатории Uncertainty Lab в Лондонском университете Биркбек Дэниел Йон утверждает, что по сути у нас в голове сидит ученый, который выдвигает собственные интерпретации о мире, других людях и о самом себе — и иногда ошибается. 
Понимание механизмов, с помощью которых наше сознание формирует восприятие, способно изменить наш подход к психическому здоровью, нейроразнообразию и межличностным отношениям, считает он.
В своей книге «За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим. О том, как мозг определяет то, что вы видите, думаете и чувствуете» Йон пишет, что пока мы наблюдаем реальность, наш мозг ее прогнозирует и «подсовывает» свои гипотезы под видом фактов. 
Книга Дэниела Йона выходит в феврале в издательстве «Манн, Иванов и Фербер». Forbes публикует отрывок.

Эхо-камера 

Обычно, употребляя термин «эхо-камера», мы представляем себе, что нас окружают другие голоса, подтверждающие то, что мы считаем истинным. Это могут быть как буквально голоса окружающих — например, тщательно отобранной группы друзей, которые полностью разделяют ваши политические и социальные взгляды, — так и голоса, на «диету» из которых мы добровольно себя сажаем, например, читая только партийные газеты или подписываясь только на те аккаунты в соцсетях, которые, как попугаи, повторяют мнения, устраивающие вас. 
Люди, которые беспокоятся из-за эхо-камер, боятся, что если мы все попрячемся по собственным «бункерам», это разрушит легендарный «рынок идей». Мы окажемся в уютных коконах, окруженные людьми, которые дружески хлопают нас по плечу за наши уже существующие взгляды, и избегать трудной работы — дебатов с теми, кто придерживается противоположного мнения (честно скажу, это даже звучит утомительно). 
Основное недовольство сторонников свободных дебатов можно сформулировать так: «снежинки» со всех сторон прячутся в коконах, чтобы им не приходилось ставить под сомнение свои взгляды. Мы не хотим всерьез исследовать свои глубокие убеждения, поскольку, возможно, в глубине души боимся, что отстаивать их не так легко, как нам хотелось бы. 
Апелляции к подобным мотивированным рассуждениям часто звучат при попытках объяснить, почему мы упрямо цепляемся за убеждения, которые сопротивляются проверкам. Но если посмотреть на происходящее «глазами мозга», мы получим совсем другой взгляд на то, почему уверенный в себе мозг не желает менять своего мнения ни в каких обстоятельствах и почему подобная непоколебимость может оказаться полезной. 
Интроспективные чувства, например уверенность, играют важную роль в определении того, изменим ли мы свою точку зрения, и если да, то как. Причем это верно даже для ситуаций, где на кону не стоят такие глобальные вопросы, как наши социальные, политические или моральные убеждения. Ученые, исследовавшие нейронную архитектуру изменения точки зрения, часто рассматривали очень простые решения — например, перцептуальный выбор, — на которые вряд ли могут повлиять мотивированные рассуждения. Вам наверняка будет тяжело даже подумать об изменении своего мнения по животрепещущим вопросам, но ваша самоидентификация вряд ли пострадает, если вы решите, что маленькая фигурка на экране компьютера на самом деле двигалась вправо, а не влево, как вам поначалу казалось. 
Но даже при принятии малозначимых решений уверенность, которую мы чувствуем, влияет на то, как мы пользуемся данными, подтверждающими или опровергающими наше мнение. Психологи изучают изменения точки зрения экспериментально: предоставляют участникам выбор, просят их принять решение, а потом озвучивают дополнительные данные и смотрят, не передумают ли они. Например, в одном хитром эксперименте Макса Роллвейджа участникам показывали облачка из движущихся точек и предлагали оценить, в какую сторону перемещается этот «снег». После того, как участник давал ответ, Роллвейдж показывал ему это же движущееся облачко с другого ракурса и просил ответить снова. 
Оказалось, что на то, изменят ли участники свое мнение, влияла их уверенность в первоначальном ответе. Когда она была высока, участники отказывались его менять, даже если новые данные показывали, что ответ неверен. Похоже, предвзятость подтверждения — склонность придерживаться уже принятого решения — появляется из-за того, что уверенность в себе меняет наше отношение к новым данным, которые мы видим позже. Мы становимся чувствительнее к данным, которые подтверждают, что мы правы, а вот чувствительность к информации о том, что мы ошиблись, притупляется. И в самом деле, когда Роллвейдж визуализировал активность мозга участников, рассматривавших новые данные, активность нейронов, накапливавших информацию, менялась либо в одну, либо в другую сторону. Если мы уверены в принятом решении, наш мозг словно перестает видеть данные, которые могут показывать, что мы ошиблись. 
Мотивированные рассуждения вряд ли могут стать причиной подобной предвзятости подтверждения. Доказательство того, что точки движутся влево, а не вправо, никак не угрожает нашим глубинным ценностям и общим представлениям о себе. Откуда же это нежелание передумывать? Оказывается, подобный предвзятый метод сбора информации из окружающего мира когда-то вполне мог быть адаптивной чертой. 
Нам часто приходится принимать решения в ситуациях, когда доступные данные могут резко меняться. Представьте, что вы биржевой маклер и следите за колебаниями курса акций некой компании, думая, стоит вам их покупать или нет. Вы замечаете постоянный рост курса и, в полной уверенности, что он будет расти и дальше, решаете приобрести бумаги. Но затем, сразу после того, как ваша сделка завершается, вы замечаете, что курс идет на спад. Нужно ли продавать, прежде чем курс обвалится еще дальше? 
На первый взгляд кажется, что рациональнее всего относиться ко всем данным одинаково. Ваша уверенность в том, что курс акции повышался, не должна мешать вам заметить, что сейчас он понижается. Но когда получаемые данные полны шума и флуктуаций, слишком серьезное отношение к последним может испортить ваше решение. Если вы уверены, что курс растет, вам, возможно, лучше изолировать мозг от мелких «вспышек», чтобы не передумать и не продать акции в неподходящий момент. Некоторые исследования показывают, что предвзятость подтверждения помогает принимать лучшие решения в долгосрочной перспективе, поскольку она защищает сделанный выбор от капризов случайного информационного шума. 
Предвзятость подтверждения может быть полезной? Звучит странновато. Но тут есть своя логика: в мире, полном внешнего шума, мозг, полный внутреннего шума, порой склонен к внезапному перепаду настроения просто потому, что входящие данные резко меняются. Если мы делаем выбор уверенно, то можем ожидать, что наше решение, скорее всего, будет верным (иначе мы бы себя так уверенно не чувствовали, правильно?). А если исходное решение, скорее всего, верно, то его стоит оградить от случайных флуктуаций данных, которые могут увести нас не в том направлении. С такой точки зрения предвзятость подтверждения может помешать нам превратить хорошее решение в плохое. 
Но все это зависит от того, насколько правы мы в своей убежденности. Если мозг опирается на неверные модели и заставляет нас с неоправданной уверенностью относиться к нашему восприятию, мыслям и сделанному выбору, то мы можем отмахнуться от данных, указывающих на нашу неправоту, без оправданной причины. И такая предвзятость сделает решения не лучше, а хуже. 
Похоже, именно это происходит за стенами лаборатории, когда нам приходится общаться с людьми, придерживающимися необычно радикальных политических взглядов. Изъяны в метакогнитивных механизмах этих людей мешают им изменить мнение — и, возможно, именно из-за глобальных проблем интроспекции они и стали уязвимыми для экстремальных идей. 
Роллвейдж исследовал эту идею в другом эксперименте, где попытался установить связь между метакогницией и политическим радикализмом. Участникам дали задание, очень похожее на описанное выше: они делали перцептуальный выбор, получали дополнительные данные, после чего им предлагали подтвердить или изменить решение. При этом Роллвейдж и его команда собирали данные о политических взглядах и установках участников. Так им удалось не только узнать, кто из участников эксперимента либералы, а кто консерваторы, но еще и кто из них умеренные, а кто радикалы. «Радикалами» считались люди, придерживавшиеся крайне левых или правых взглядов, а «умеренными» — те, кто оказался ближе к политическому центру. 
Роллвейдж обнаружил, что радикалы хуже умеют менять точку зрения, получив новые данные — даже в произвольных, малозначимых ситуациях, где надо решить, в какую сторону летят точки на компьютерном экране. Но малозначительность и произвольность решения здесь весьма важны. Нежелание передумать в данном случае не было признаком догматического упрямства или мотивированных рассуждений — например, с целью выиграть политический спор по важному вопросу. Соответственно, нежелание радикалов изменить мнение даже по произвольному вопросу — куда летят точки на экране — свидетельствует о глобальной проблеме с метакогницией. Она, судя по всему, в том, что радикалы чувствуют себя слишком уверенными в своих первоначальных ответах, которые оказываются неверными. 
Вполне можно себе представить, что подобные глобальные проблемы с интроспекцией объясняют, как люди в принципе приходят к экстремальным взглядам. Если истина по большинству вопросов лежит где-то посередине (да, это неприкрыто центристское утверждение), то для того, чтобы прийти к радикальным политическим взглядам, требуется отключенная чувствительность к данным, которые могли бы сделать нас более умеренными. 
Так что нам не нужно даже прятаться во внешние эхо-камеры, чтобы сохранить наши убеждения. Если наша метакогниция перестает работать нормально, мозг вполне может сконструировать собственную эхо-камеру — даже когда его окружают разные голоса, не обязательно с ним согласные. Уверенность в себе притупляет наше внимание к новой информации — иногда это полезно, но порой загоняет нас в ловушку и рисует нам неверную картину и нас самих, и окружающего мира. 

Общественная жизнь уверенности 

Теперь ясно, как неверные представления о себе искажают интроспекцию и меняют поведение. Ложные метакогнитивные установки могут сделать нас избыточно или недостаточно уверенными в наших способностях, помешать воспользоваться перспективными возможностями или изменить мнение по какому-нибудь вопросу. 
Эти ложные «теории себя» появляются по множеству причин. Например, одним из источников информации, которая направит мозг в неверном направлении, могут стать случайные события — наши прошлые успехи и неудачи. Однако некоторые наши ложные идеи о себе могут быть на самом деле связаны с особенностями нашей психики. 
Слово «интроспекция» ассоциируется у нас с погружением в себя. Это вполне естественно, ведь погрузиться мы можем только в свой разум и ни в какой другой. Но само по себе сосредоточение на взгляде внутрь себя кажется загадкой. Почему интроспекция ощущается именно так? Зачем нам нужны субъективные чувства о том, как работает наш разум? 
Вопрос кажется забавным — особенно учитывая, как хорошо знакомы нам субъективные чувства вроде уверенности и нерешительности. Но загадку легче разрешить, если понять, что немалая часть «мониторинга неуверенности» происходит в нашем разуме бессознательно. 
Например, своеобразная бессознательная метакогниция, похоже, происходит, когда мы воспринимаем окружающий мир. Представьте, что вы смотрите на чревовещателя и у вас возникает иллюзорное впечатление, что слова исходят изо рта его куклы. Часто говорят, что чревовещатели «перемещают свой голос» — но с физической точки зрения это полная чушь. Все звуки все равно идут из его рта. Вам кажется, что на самом деле говорит безмолвная кукла, поскольку ваш мозг триангулирует информацию, полученную от органов зрения и слуха, чтобы разобраться, откуда исходит голос. Однако ваш мозг намного больше доверяет пространственному восприятию зрения, чем слуха (что вполне логично, поскольку обычно оно помогает гораздо точнее определить местоположение объекта, чем слух). Следовательно, ваш мозг намного более уверенно принимает сигналы от зрения и придает ему больший вес, чем слуху. В результате вы воспринимаете голос на основе сигналов, получаемых от органов зрения («эти губы двигаются»), а не слуха, и возникает иллюзия, что говорит на самом деле кукла. 
Так вот, обработка данных, получаемых при просмотре выступления чревовещателя, имеет заметный метакогнитивный оттенок. Все дело в шуме и неуверенности. Ваш мозг с большей уверенностью относится к тому, что видит, чем к тому, что слышит, и именно от этого зависит, в какой пропорции будут смешиваться сигналы от разных органов чувств. Но, что важнее всего, эти вычисления скрыты из виду. Когда вы поддаетесь на трюк чревовещателя, то сознательно воспринимаете только выходные данные вычисления, основанного на недостоверных данных, а сама по себе неуверенность в происходящем обрабатывается ниже уровня сознания. 
Но если мозг умеет отслеживать и использовать неуверенность на подсознательном уровне, зачем он передает некоторые чувства на сознательный уровень? Зачем нам явное субъективное понимание нашей неуверенности? 
Позаимствую лозунг у нашего друга Криса Фрита: возможно, дело в том, что сознание стремится делиться. В любом отдельно взятом мозге проходит множество скрытых и бессознательных процессов, но друг с другом мы можем делиться только той частью разума, которую воспринимаем сознательно. 
Если смотреть с этой точки зрения, то мое субъективное чувство уверенности или неуверенности призвано поделиться с вами тем, что происходит в моем разуме. В одной теории, совместно разработанной философами, психологами и нейробиологами, утверждается, что этот обмен данными обеспечивает «надличностный когнитивный контроль» — координацию нескольких разумов с помощью открытого обмена информацией о том, что происходит в голове у каждого из участников процесса. 
Интроспекция делает возможной подобную координацию, например, при совместном принятии решений. Оно помогает нам объединять ресурсы нескольких разумов, но вместе с тем ставит проблему: какой вес придать конфликтующим голосам, чтобы добиться лучшего консенсуса? Если мы с вами печем торт и вы говорите, что нам нужна щепотка соли, а я утверждаю, что столовая ложка, то, скорее всего, принять половинчатое решение будет не лучшей идеей. 
Оказывается, лучшие совместные вердикты выносятся, когда сотрудничающие умы выдвигают свои варианты, но придают им вес, пропорциональный уверенности каждого из собеседников. Если вы убеждены, что нужна щепотка соли, а я не то чтобы твердо уверен, что необходима ложка, нам лучше принять ваше предложение, а не мое. 
Уверенность помогает определить, какой вес придать каждому из мнений, — и, таким образом, личные интроспективные чувства позволяют координировать публичное общение. Но подобное «взвешивание» работает оптимально лишь в том случае, если выражения уверенности точны, честны и понятны для всех нас. Если вы сообщаете, что уверены в своем восприятии и решениях, даже когда вы, скорее всего, неправы, то, придав вашему мнению больший вес, чем моему, мы ухудшим качество совместного решения. 
Психологи (это, возможно, неудивительно) обнаружили, что мы далеко не всегда четко выражаем нашу уверенность в себе. Исследования показали, что, принимая решения вместе, мы искажаем наши выражения уверенности, чтобы подражать коллегам и партнерам. Это означает, что если нас окружают опасливые пессимисты, то и мы сами слегка умеряем наш пыл и выражаем больше неуверенности и сомнений, а если все вокруг нас излучают уверенность, то и мы преувеличиваем свою. 
Эта склонность к подражанию — не единственный фактор, который может исказить наше выражение уверенности. Например, в конкурентных ситуациях, когда два советника пытаются убедить в своей правоте одного человека, принимающего решения, выражение уверенности во многом зависит от того, слушают нас или нет. Если мы считаем, что искомая важная персона уже к нам прислушивается, то озвучиваем рекомендации сравнительно неуверенно — возможно, потому, что если мы с убежденным видом дадим неверный совет, то в дальнейшем утратим влияние. Но если нас игнорируют, то мы даем рекомендации с преувеличенной уверенностью, поскольку смелый и успешный прогноз повышает наши шансы стать влиятельнее в будущем. 
Динамика принятия групповых решений интересна и сама по себе, но, возможно, искаженное выражение уверенности в общении с другими может влиять и на модели разума, которые мы используем, чтобы понимать себя. 
Не исключено, что наш ум отделяет уверенность, которую мы чувствуем на самом деле, от той, которую мы выражаем. Некоторые исследования в самом деле указывают на существование особых нейронных сетей, которые превращают внутреннюю оценку уверенности в ее внешнее выражение. Возможно, мы действительно знаем, что преувеличиваем свою уверенность в общении с другими, хотя на самом деле терзаемся сомнениями. 
Но есть и другая возможность: мы отслеживаем наше поведение и делаем из этого вывод, насколько уверенными в себе должны быть. Если это верно, то привычка преувеличивать свою уверенность в общении с другими может повлиять и на наши внутренние модели. В попытках убедить других и повлиять на них мы в итоге обманываем себя. 
Эту идею я исследовал в лаборатории с помощью моего ассистента Эйнара Андреассена. Эйнар в своих экспериментах рассматривал, как мы меняем свое выражение уверенности в общении с другими — например, преувеличиваем его, принимая решение совместно с более уверенным в себе партнером, или преуменьшаем, если общаемся с осторожным человеком. И обнаружилось, что такие «публичные искажения» влияют на нашу реальную уверенность, даже когда партнер исчезает. 
Это можно толковать так: ваш мозг формирует теории о себе (по крайней мере отчасти), основываясь на уверенности, которую вы выражаете в общении с другими. И это на самом деле логично. Если вы обычно выражаете свои чувства прямо, то, сказав кому-то, что вы уверены (или не уверены) в себе, вы дадите мозгу надежный сигнал, что уровень шума в нейронных сетях прямо сейчас низкий (или высокий). Таким образом, то, что вы говорите, — полезный сигнал для мозга, которым он может воспользоваться, чтобы создать гипотезу о том, что происходит внутри него. 
Но если уверенность, которую вы выражаете в общении, систематически искажается окружающими, мозг выдвинет гипотезу, основанную на ложном впечатлении. Когда вы адаптируете свой внешний имидж, чтобы вписаться в компанию, вы меняете и внутренний образ, который видит мозг. 
Теперь вы можете легко представить, как эти искажения создают различные культуры уверенности. Некоторые группы — например, ученые — выражают ее очень осторожно и всегда готовы к оговоркам и уточнениям. Другие — например, политики — намного охотнее. Но если наша идея верна, то эти нормы общения могут на самом деле искажать и личные взгляды людей, из которых состоят те или иные группы, — и, возможно, из-за этого среднестатистический ученый считает, что знает меньше, чем на самом деле, а политик — что больше. 
Это явление может иметь далекоидущие последствия — не только позволит понять, как различным группам, вроде политиков и ученых, лучше общаться. Например, есть эмпирические данные, которые показывают (если это необходимо), что мужчины выражают большую уверенность, чем женщины, а люди, работающие в финансовой сфере, — чем те, кто в ней не работает. На эту социокультурную динамику могут влиять абсолютно те же процессы: уверенность, которую мы чувствуем, меняется, когда мы начинаем подражать окружающим. 
Как настоящий ученый, я вынужден сделать оговорку: уверенно утверждать, что вышеописанное верно, пока нельзя (если вы вдруг захотите отправить мне и Эйнару денег на финансирование экспериментов, мы найдем ответ быстрее). Но если эта идея на верном пути, вам стоит всерьез задуматься о том, с какой компанией общаться. Когда вы, оглядевшись вокруг, видите толпу самоуверенных хвастунов или стайку нерешительных скептиков, возможно, вы влияете на их умы. Но и они будут влиять на ваш. 
Столкнувшись со знакомой проблемой — неоднозначностью, — мозг использует привычное решение. Он ведет себя как ученый: разрабатывает теорию себя, которая помогает осмыслить те жалкие клочки информации, которые мы видим, заглядывая в свой разум. 
Когда самомоделирование работает нормально и наши теории о себе соответствуют реальности, интроспекция становится четкой. Отражение, которое дает нам мозг, не испорчено и не отполировано, а реалистично отображает наши силы и слабости, таланты и пороки. 
Но самовосприятие ломается, когда наши модели себя ложны. Если ваш мозг построил неточную модель себя, ваше отражение исказится — как в кривом зеркале в парке развлечений. Вы можете начать считать свою удачу или привилегированность — или даже собственные преувеличенные россказни, которыми потчуете окружающих, — признаком потрясающей одаренности. И наоборот — вас могут раздавить капризы и причуды фортуны, и мозг затащит вас в порочный круг, который лишает вас веры в себя и мотивации и скрывает ваши настоящие способности. 
Мысль, что даже в своей голове вы управляете далеко не всем, порой вас пугает. И уж совсем ужасает другая — что ваш мозг буквально выдумывает интроспекцию на основе моделей происходящего внутри вас. Иногда нейробиологи называют этот процесс — попытки мозга осмыслить собственную работу — «последней задачей» науки, подразумевая, что настоящая «последняя граница» человечества — внутренний, а не наружный космос. Но я не уверен, что ваш мозг с этим согласится. В конце концов, он умеет раздумывать над множеством разных тем, которые намного сложнее, чем вы.