«Царствие мне небесное»: каким получился новый роман Веры Богдановой

После романов «Павел Чжан и прочие речные твари» и «Сезон отравленных плодов» Вера Богданова заставила критиков говорить о прозе тридцатилетних и обратить внимание на женщин в современной литературе. Финалист «Большой книги», «Нацбеста» и «Лицея», лауреат «Московской Арт Премии», Богданова поднимает болезненные темы домашнего насилия, поколенческих травм, социальной несправедливости. Ее почерк — социальная критика, уложенная в художественную прозу: динамичную, сюжетную, жесткую. Но новый роман — решительный шаг в сторону.
«Царствие мне небесное» — очень личная история Веры Богдановой о проживании онкологического заболевания, параллельного разрыва отношений с мужем, прощания с воспитавшими Веру бабушками. Это несвойственный прежде Богдановой автофикшен, без которого она, казалось бы, прекрасно обходилась. 
Читатели активно обсуждали, как она пророчески конструирует будущее в «Павле Чжане», как точно диагностирует травмы прошлого в «Сезоне отравленных плодов», как показывает изнутри механизмы зависимости и манипуляции в «Семи способах засолки душ». Всегда полные залы на презентациях и дискуссиях, постоянные допечатки, интерес театра и кино. При том успехе, который имела ее художественная проза, у Богдановой как будто не было никакой необходимости переходить на территорию автофикшена.
Новый роман, «посвященный врачам и садоводам», начинается с фразы «Свое тридцатилетие я встретила в больнице». Именно таким — очищенным от всего наносного, честным и максимально личным — «Царствие мне небесное» будет от начала до конца:
Во время обхода я спрашиваю у врача, могу ли я оставить в больнице вместо себя кого-либо из родственников. По ее реакции я понимаю, что это нежелательно. У вас так много дел, мамочка? У вас ребенок болен. Да, отвечаю я, представляете. Мне срочно нужно в морг.
В коридоре приглушают свет. Лев засыпает. Я смотрюсь в овальное зеркало над умывальником. В палате желтые стены, желтый неяркий свет от единственной лампы над кроватью, и мое лицо тоже желтое, с серыми тенями под глазами.
Я пишу мужу и родственникам, прошу помочь с похоронами. Я не люблю просить и злюсь от того, что меня вынуждают это делать. Камень внутри меня наконец раскалывается, и теперь я в ярости.
Я люблю ярость. Она помогает мне собраться и стать настоящей собой.
Талант Веры Богдановой в том, что этот Я-текст про молодую писательницу Веру, предельно конкретный, с четкими временными и пространственными координатами, диагнозом, подробностями, старыми фотографиями из семейного альбома моментально проникает под кожу и становится личным читательским опытом. И дело тут не только в теме, а в самой манере письма.
Когда в литературных кругах обсуждают жанр автофикшен, где текст рождается на стыке личного опыта и художественности, в первую очередь задаются вопросом, каким должен быть тот самый пресловутый личный опыт и где проходит граница между автофикшеном и дневником. Дело в том, что когда автор поднимает действительно серьезную и/или табуированную тему — пишет о прерванной беременности, как Анни Эрно, или о пренатальной потере, как Анна Старобинец, о риске передать своему ребенку редкое генетическое заболевание, как Марина Кочан, о смерти матери, как Оксана Васякина или Валерия Пустовая, о постановке онкологического диагноза, как Богданова, — именно автофикциональность делает текст убедительным. Читатель больше не может сказать «этого не было», «так не бывает» или «это преувеличено, мной манипулируют». Читатель заранее обезоружен, потому что автор сразу заявляет: «это было со мной», — и личная история становится гарантией того, что было именно так. 
Однако в этой ситуации подлинность переживания может стать главной ценностью. И когда мы говорим о новой волне российского автофикшена, то неизбежно с этим сталкиваемся. Читатель и критик словно соглашаются снизить требования к собственно литературной составляющей, к красоте и силе письма в обмен на подлинность чувства и тяжелый жизненный опыт. Как будто к произведениям о травме, об опыте страданий, о болезни нельзя подходить с прежними литературными мерками. Когда автор говорит на темы, которые раньше замалчивались, — домашнее насилие, онкология, опыт сиротства, — форма отступает на второй план, а на первый выходит уязвимость, способность автора вызвать у читателя сопереживание. Для тех, чей голос прежде был не слышен, автофикшен стал пространством высказывания. И он действительно становится инструментом проработки травмы — и личной, и коллективной. Однако мы почти привыкли, что исповедальная проза имеет право на композиционную рыхлость, что в ней важнее «что», а не «как».
Вера Богданова пишет иначе, у нее другая плотность письма: каждый образ выверен, каждое слово на своем месте. «Царствие мне небесное» — пронзительный текст. Богданова берет совершенно новую высоту, оставляя позади и большинство автофикциональных книг, и (что, наверное, для автора важнее) ее собственные предыдущие романы. Это и есть русская литература, где подлинность и художественность, эмпатия и эстетика существуют в неразрывном единстве. 
Да, «Царствие мне небесное» — это текст о самой Вере: вот она ходит по своему участку и трогает ветви старой яблони, не прячась за вымышленными персонажами. Но при этом читатель, открывший книгу, получает не аутотерапию и проговаривание травмы, а безупречную прозу.
Интересно, что незадолго до романа Веры Богдановой «Царствие мне небесное» вышла последняя книга Джулиана Барнса «Исход(ы)», где лауреат Букеровской премии, признанный британский автор, пишет фактически о том же самом — как в разгар пандемии ковида узнал об онкологическом диагнозе. С фирменной барнсовской самоиронией писатель размышляет о том, что в пандемию, когда все рискуют скоропостижно умереть от нового вируса, он сам выбирает куда более изученный рак и привилегию осмысленно наблюдать за своей лейкемией. Философская, эссеистичная работа, размышления о природе памяти, к которым Барнс показательно привязывает историю двух своих друзей, любивших друг друга в юности и 40 лет спустя, — это попытка заговорить болезнь. 
Вера Богданова поступает принципиально иначе. Она очищает текст от всего лишнего, конкретизируя эмоции, называя их, но не гиперболизируя. Она встраивает проживание болезни в повседневную жизнь, сосредотачиваясь на природе вокруг и стараясь видеть в этом некую цикличность, и через принятие выходит к созиданию. В отличие от Барнса, который заговаривает свою болезнь многословием, Богданова стремится назвать вещи своими именами. То, что она блестяще показала в «Павле Чжане» и «Сезоне отравленных плодов» — умение четко определить и проговорить болезни поколения и тем самым упорядочить жизнь, — работает и с теперь уже реальным диагнозом. 
Богдановой удалось то, что дается единицам: написать автофикшен, который работает как эмпатический мост между автором и читателем, но при этом остается литературой в самом высоком смысле слова. 
Ценность романа «Царствие мне небесное» и в том, что Богданова пристально вглядывается в жизнь. Многие пишут о своей болезни, пишут подробно и честно и всматриваются при этом в нее и в смерть. Богданова в каждой строчке выбирает жизнь. Это не литературный прием, не нарочитость — она действительно обращает внимание на то, что происходит вокруг. 
Утром небо прозрачное и ледяное, как Байкал. Воздух искрится и скрипит, но во всем уже чувствуется скорая весна. Синицы прыгают по перилам балконов, громко чиркают, косятся на окна. Седая хмарь развеялась, и город неспешно просыпается, готовится стряхнуть сосульки с крыш.
Зимнее утро — это долгий росчерк лопаты дворника по асфальту. Один, еще один. А потом несколько отрывистых, сильных — на тротуаре явно попалось что-то, сложно отдираемое. И затем опять длинный росчерк. В последние годы к нему добавился писк снегоуборочной машины.
Умение замечать массу деталей, но не перегружать ими текст, пожалуй, главное, что отличает Богданову от многих писателей. Это не упрощает мысль, а делает ее более отчетливой. И за счет того, что в новом романе рассказана личная история, текст становится еще пронзительнее и сильнее. 
«Царствие мне небесное» оставляет невероятное ощущение свежести — в нем совсем нет тяжеловесных конструкций. Он течет свободно, но при этом каждый образ, каждая интонация выверены настолько, чтобы сохранить ощущение естественности, не впадая в небрежность. Богданова рассказывает историю своих потерь и своей болезни так, что читатель думает не о страхе смерти, а о любви к жизни. 
В новом романе Богданова меняет и литературную парадигму: если в 2000-е и 2010-е молодые писатели учились говорить о травме, в 2020-е пришло время учиться говорить об исцелении. Поставив в предыдущих книгах диагноз поколению тридцатилетних, писательница пытается ответить на вопрос: что делать с этой болью? В этом смысле автофикшен очень точная форма. Богданова не претендует на то, что знает рецепт, — она проходит этот путь сама. 
В отношениях с родными, с домом, с собой — перекличка с «Сезоном отравленных плодов». Но если раньше дом был не просто потерянным раем, а источником установки «терпи и молчи», то теперь он становится пространством безопасности. Взросление героини, ее умение всматриваться в мир, сознательно приобретенная привычка дышать полной грудью делают дом территорией покоя.
«Царствие мне небесное» оставляет ощущение весны. Он дает надежду, что после всего, что мы пережили и еще переживем, есть шанс просто жить — дышать, смотреть на воду, слушать лес. И этого достаточно. 
Мнение редакции может не совпадать с точкой зрения автора