«Илария»: роман о девочке, переживающей разрыв родителей

Возвращаясь из телефонной кабины, папа всегда говорит: Avanti! (ит. Вперед! — Прим. пер.) Как будто эти слова придают ему сил и мужества, чтобы вновь пуститься в путь. Он давит на педаль акселератора, взревев мотором, крепко сжимает руль, лавирует. Мы indivisibili (ит. Неразделимые — Прим. пер.), говорит он. Сильнее всех, моя принцесса... сильнее всех. Есть что-то окончательное и бесповоротное в его тоне. Я крепче держусь за ручку, и в голове вертится слово invisibili (ит. Невидимые — Прим. пер.). Сколько i поместилось в нашу летающую тарелку. 
Не сводя глаз с дороги, папа спрашивает, который час. Два часа. Включи радио. 
«Telegiornale delle ore quattordici. Edizione straordinaria (ит. Новости в четырнадцать часов. Экстренный выпуск. — Прим. пер.). Все правое крыло вокзала Болоньи сильно пострадало от взрыва. Пятьдесят пять погибших и сто восемьдесят раненых, несколько из них в тяжелом состоянии. На данный момент причины катастрофы не установлены. Самой вероятной гипотезой считался взрыв бойлера в зале ожидания второго класса, однако около трех часов спустя поступил анонимный звонок: ответственность за теракт взяло на себя ультраправое движение NAR, Революционные вооруженные ячейки». 
Боже мой! Пятьдесят пять погибших, шепчет папа. Долгое молчание. Нам надо держаться подальше от больших дорог, повсюду будут полицейские кордоны. Для нас это нехорошо. Почему? Твоя мама нас ищет. Попадись хоть один не в меру ретивый полицейский, и я сяду в тюрьму. Ты же не хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму? У меня перехватывает горло. Мама нас ищет? Нет, я пошутил, моя принцесса. Все в порядке. Возьми карту. 
Поколебавшись, я достаю карту из бардачка и разворачиваю ее. Папин палец показывает дорогу. Я думал, мы поедем так, видишь? Это автострада дель-Соле. Смотри, она связывает Милан с Неаполем, семьсот пятьдесят километров асфальта, мосты, виадуки. Эта автострада подарила Италии новое лицо. Самая настоящая революция. «Необходимо развивать страну». Я еще помню, как Моро сказал это по телевизору. Видишь, вот здесь, Болонья, Сиена, Орвието, Монтекассино, Неаполь?.. Мы изменим маршрут. Поедем вот так. 
У папы никогда не иссякают идеи, если он ищет выход. Я опускаю стекло, высовываю в окно голову и смотрю на убегающий назад пейзаж. Небо такое лазурное, что почти больно глазам. Воздух сухой. Я глотаю слюну. 
Тебе скучно? А хочешь научиться водить? Я пожимаю плечами. Он сворачивает на проселочную дорогу и, затормозив, велит мне пересесть к нему на колени и положить руку на его ладонь. Держи руль крепче! Я сжимаю пальцы и смотрю прямо перед собой. Он запускает мотор, и машина едет вперед, сначала тихонько. Потом все быстрее. Я смеюсь. Мне страшно. Я смеюсь, потому что мне страшно. Переключай передачи сама, слушай мотор. Несколько часов мы катаемся по этой проселочной дороге. Держи руль, переключай передачи, объезжай выбоины. Туда — обратно, туда — обратно. Нравится тебе, а? Потом он останавливается и поднимает капот. Машина — это еще и ее мотор. Папа пускается в объяснения, все очень сложно. У каждой детали своя роль. Он показывает, отвинчивает, привинчивает. Его белый платок весь в масле, но он горд собой. Горд тем, что задает мне вопросы, а еще больше горд моими ответами. 

* * *

Твой телефон отлично работает ТЧК Зачем блокируешь номер ТЧК Отец твоих детей ТЧК 

* * *

Солнце в пути слепило нас часами. День был долгий, потому что папа решил ехать только по объездным дорогам. Он говорит, что на автостраде полно полицейских. Они ищут террористов. Он показывает на горизонт. Вон там Югославия, а это Адриатическое море. Потерпи еще немного, Илария. Скоро мы приедем в Сан-Бенедетто. Но мы останавливаемся раньше. 
Вот и оно, водная гладь в конце дороги, круто спускающейся к длинному желтому пляжу. Перед нами две ярко-синие полосы. Небо и море. А я-то уже не верила. Папа останавливает машину, он так возбужден, что его трясет. Разувшись, он отшвыривает ботинки, закатывает штанины до колен и бежит по песку к морю. Когда он оборачивается, его лицо сияет улыбкой. Когда бежит, ноги едва касаются песка. Он почти летит, легкий, как воздух. И зовет меня за собой. Иди сюда! Иди! Здесь чудесно. Песок теплый. 
Начинаются десять дней каникул. Десять дней отдыха после двух месяцев пути. Десять дней на бирюзовом фоне. Десять дней под зонтиком в красную и белую полоску. Десять дней такой жары, что даже папа реже ходит до телефонной кабины и обратно. Десять дней дремоты, плеска волн, гомона детей, их криков на пляже: дай мне мяч! Десять дней буйков в виде оранжевых уточек, замков из песка, густой тишины — хоть ножом режь. Ты не хочешь поиграть с другими детьми? Нет. Ты не хочешь поплавать? Да. «Да», чтобы доставить ему удовольствие. Я знаю, что папа наблюдает за мной и думает, будто я плаваю плохо. Надо делать вот так. Сидя в шезлонге, он двигает ногами по-лягушачьи, мне от этого никакого толка, зато смешит соседей, с которыми он завел разговор.
Однажды после обеда он ведет меня к скалам. Прыгай! Прыгай, или столкну, у тебя нет выбора. Раскаленный камень жжется под ногами. Я медлю. Делаю шажок вперед. Думаю о Наде Команечи. Так и вижу ее сосредоточенное лицо, закрывающую брови челку, мускулистые ноги на бревне. Вот она начинает упражнения, прыжки, повороты. Тянет носок. В своем белом трико она похожа на ангела. Последнее сальто — и приземляется на ковер, на обе ноги, поднятые руки раскинуты буквой V. Победа. Я прыгаю. Под водой все вдруг затихает. Открываю глаза — я в мокром небе. Хочется остаться здесь, чтобы никто не видел, парить в этом спокойствии. Но мне не хватает воздуха. Я вдыхаю носом воду. Перед глазами снова Надя со своим победным V. Я должна вынырнуть во что бы то ни стало. Папа встречает меня громким смехом. Браво, моя принцесса! 
Мы живем «У Нино», это гостиница с баром и рестораном на центральной площади. Днем в нашем номере настоящее пекло, зато вечером на балконе под легким ветерком отлично. Мы смотрим оттуда, как прогуливаются люди по проспекту. Все здесь так легко, празднично, и я думаю, что папе, наверное, больше хотелось бы сейчас быть в баре, чем со мной. Но ничего не говорю. Я не хочу опять ждать его часами. Дети бегают туда-сюда, брызгают друг на друга водой из фонтана. Родители беседуют. Подростки, слившись со своими «Веспами», притворяются, будто не видят проходящих девушек, но, стоит тем повернуться спиной, хихикают. Старики сидят на скамейках. Наблюдают за всем, ни слова не говоря, как в театре. Чувствуется, что последние дни каникул уже близко. 
Упираясь подбородком в балконные перила, папа косится на меня. Жаль, что мамы и Аны нет с нами. Правда жаль. Когда мы вернемся? 
Он откашливается, шумно вздыхает и смотрит на меня в упор. Знаешь, мы с твоей мамой... любим друг друга. Но мы друг друга не понимаем, она говорит, что я мешаю ей жить. Я уже ума не приложу, что делать. Жизнь с ней стала невыносимой. Ты помнишь, как у нее меняется настроение? Как она сама не знает, чего хочет? Сегодня «да», а на утро «нет». Договариваемся встретиться в ресторане, а потом вдруг: ой, все-таки нет. Я тут подумала... Помнишь? Она всегда говорит «Я тут подумала». Она, мол, устала, она работает за двоих, всем занимается в доме, у нее нет больше сил. С тех пор как вы поселились в Женеве, она очень изменилась, очень. До этого жизнь была проще. До чего? До вашего рождения, мы тогда все делали вместе, абсолютно все. Мы были неразлучны. Ни минуты не могли прожить друг без друга. Твоя мама стала очень серьезной с тех пор, как появились вы. Она говорит, что не может больше меня выносить. Папа бьет кулаком по перилам, я вздрагиваю. Такое чувство, будто я сунула пальцы в розетку. С какой злостью он это сказал. Я вижу его в профиль, мускулы стиснутых челюстей вздулись. Он уходит в комнату и принимается мерить ее шагами. Как возбужденный гепард в клетке. Его глаза смотрят в пол, как будто все вокруг него исчезло. Он подносит к губам бутылку виски и надолго припадает к горлышку. Буль-буль, буль-буль. 
Представь себе, Илария, в одночасье... Когда я вернулся во Флоренцию, квартира была пуста. Совершенно пуста. Ни мамы, никого. Даже никакой записки, ни слова объяснения. Ничего, абсолютно. Она сбежала и забрала вас. Я чуть с ума не сошел, это нормально, а? Моя жизнь кончилась вот так, раз — и нет. По-твоему, это справедливо? А я мысленно вижу, как мама закрывает дверь гостиной и просит папу перестать кричать. Иногда она даже давала нам ракетки для пинг-понга и говорила, чтобы мы пошли прогуляться. 
Папа глубоко вдыхает, раз, другой, третий. Я только хочу, чтобы мы любили друга, как раньше. Раньше мы были счастливы. А теперь что? Я живу один в Турине. В этом ужасном городе. Я пытаюсь понять твою маму, делаю все, что в моих силах, чтобы ее порадовать, но не могу же я взяться за первую попавшуюся работу! Она говорит, что хочет развестись, что больше меня не любит... Все врет. Я ни за что не подпишу бумаги о разводе. Я должен заставить ее передумать. Папа шумно дышит. Он удерживает слова, которые рвутся у него изо рта. Хочет их прожевать и не может. Надолго умолкает. Как она смеет говорить, что наша любовь кончилась? Твоя мама всегда была гадкой лгуньей. У твоей мамы нестабильная психика. Что она себе думает? Что я вот так подожму хвост? 
Он садится на кровать, сжимает голову руками, скрестив пальцы на затылке, и после долгого молчания поворачивается ко мне. Ты скучаешь по маме? А по Ане? Теперь у него ласковый голос. Я пожимаю плечами. Он смотрит на меня удивленно. А я по маме очень скучаю. 
Я не уверена, что мы говорим об одной и той же маме.