Александр Сокуров — Forbes: «Искусство не может быть врагом государства»

Александр Сокуров начал работать режиссером на телевидении, еще получая первое образование, историческое. В 1975 году поступил во ВГИК. Его дипломную работу — «Одинокий голос человека» по мотивам произведений Андрея Платонова — администрация института раскритиковала за формализм и антисоветские настроения. Картину высоко оценил Андрей Тарковский, который помог молодому режиссеру устроиться на Ленфильм. Однако киноленты Сокурова были запрещены к показу и начали доходить до зрителей только в перестройку. Тогда же, в конце 1980-х, он впервые получил признание на международных фестивалях. В 2011 году снятый на немецком языке «Фауст» Сокурова был награжден «Золотым львом», главной наградой Венецианского кинофестиваля. Лента вошла в знаменитую «Тетралогию власти» Сокурова. Одной из его наиболее значимых работ признается «Русский ковчег». 

Почему русские сюжеты — не для эмиграции

«Когда ты перестаешь жить на родине, перестаешь быть здесь, ты начинаешь питаться старыми воспоминаниями, старыми рефлексиями. Снимая фильм, где есть сюжеты из русской жизни, надо продолжать жить здесь, потому что здесь все меняется очень быстро. Россия прошлого года — это не Россия сегодняшняя. Одно из отличий русской общественной и художественной жизни в том, что здесь перемены происходят катастрофически быстро. Мы живем в государстве, которое еще не сформировалось — такое государство-подросток. И поэтому здесь все меняются, и всё меняется. И я даже своим молодым коллегам, которые учились у меня и переехали жить в Европу, поскольку здесь им не дают снимать, говорю: смотрите, чем живут народы, общество, которое вас приютило. Смотрите на французскую, немецкую литературу.
Кино должно связано быть с жизнью того общества, в котором ты живешь. Я думаю, что по-настоящему талантливые люди в конце концов все же преодолевают эти проблемы. Но по истории мирового кино мы все видим, что подобного рода эмиграция, кинематографическая эмиграция, не дает серьезных результатов. 
Русским [за границей] сложнее, потому что за нами слишком объемная, слишком богатая, разнообразно прожитая художественная жизнь. Наша большая русская литература — XIX век — ну и частично музыка, заняли слишком большое пространство в нас, в формировании нашего сознания, наших привычек художественных и эстетических. Мы — народ не философский, и искусство не философское: оно более сложное, социомотивированное. Расстаться и выкорчевать из себя вот это все, что в тебе уже пророщено, то, что в тебе уже есть, очень трудно».

Искусство как сторонник государства

«В том, что мне там неуютно, моя вина, а в том, что мне здесь неуютно — вина моего государства. Потому что быть в состоянии войны с художественным автором стране недопустимо, это нехорошо. Это нехорошо, когда какой-то режиссер или писатель вдруг становится объектом квазивнимания, квазинаблюдения, квазиследования за ним по пятам. Я, конечно, устал жить все время вот под этим надзором и под этим контролем, притом что я сам прекрасно хорошо знаю, что надо делать, что не надо делать. Я сам хорошо знаю, что я могу, чего я не могу, и я всегда был в этом уверен. 
А сейчас я уверен еще в большей степени, что искусство, художественное творчество никогда, ни при каких обстоятельствах не может быть врагом государства. Потому что большего сторонника государства, чем художественная среда, чем искусство, быть не может».

О женском взгляде в искусстве

«Я могу, например, сразу определить по минуте, что снимала женщина. Я не знаю по каким признакам. Это серьезное, великолепное отличие. Но мужской мир не признает за женщиной человека. Женщина — не человек для мужского мира. [Но] она занимает все бывшие когда-то мужскими позиции в обществе, и в культуре в том числе, и большое количество [появилось] режиссеров-документалистов. Во Франции очень трудно найти оператора-мужчину, в основном это женщины.
Конечно, женщина видит по-другому. Она многое видит по-другому. Но поскольку у нас нет исторического пути развития искусства, которое создавала бы женщина, то мы не знаем, не понимаем ничего в этом. То есть у нас нет, например, по количеству, равнозначному мужчинам, женщин — художников, живописцев. Возьмем условно сто художников мужчин и сто женщин. Если бы было хотя бы три... В режиссуре то же самое: возьмем сто режиссеров — хорошо, если пять женщин. 
Если глубоко вглядываться, по-настоящему аналитически и эмоционально, очень серьезно смотреть, то, конечно, все, что создано в живописи, в музыке и в кинематографе женщинами-авторами, — это абсолютно другая суть. Там, где мужчина остановится, женщина не остановится. Она доведет до конца. Вот если у вас есть какой-то эпизод, который слишком реалистичен в чем-то, то мужчина не доведет его до конца. А женщина обязательно до конца доведет. Видимо, в женском характере есть вот это: женщина созидает все до конца. Если у нее появляется плод, должен быть ребенок. И она делает все, чтобы это было. 
Женщины в искусстве шли бы до конца. И если бы была вот эта возможность самореализации и так далее, мы увидели бы абсолютно другой кинематограф, абсолютно другой радиотеатр, другую драматургию. Мы нарушили гармонию жизни и развития женщины нарушили. Мы ее подавили».

Как искусство «на пуантах» обходит общечеловеческие проблемы

«Возникает потребность все глубже и глубже понимать, что происходит с человеком. К истории у меня нет вопросов, к политике у меня нет вопросов. А что происходит с человеком — все время есть потребность узнать. Что происходит с мужчиной, что происходит с женщиной? Что происходит с подростком; подростки — самые опасные граждане страны на самом деле. Что происходит с этими людьми? Почему подросток — это такой одинокий опасный персонаж для общества, семьи и государства? Почему подросток одинок так пронзительно и так долго? И почему это одиночество очень часто заканчивается катастрофически трагично? Почему из некоторых мальчиков вырастают некоторые, так сказать, особи? Почему гармония девушки рушится в подростковом возрасте, и никогда уже в эту гармонию она не вернется? 
Это то, до чего не дотянулась, по-моему, даже большая литература. Это те вопросы, которые большая литература считала мелочью какой-то, но с течением времени они становятся совершенно важными. Когда в семье живут дети, и вдруг отец или мать понимает, что рядом вот в этой комнате, оказывается, совершенно чужой человек. И многие задают себе вопросы: почему, как так может быть? И не находят ответа. Пытаются где-то найти ответ, и никто им этого ответа не дает. 
Культура не дает... национальная культура в общепринятом смысле не занимается этим, искусство слишком возвышенно, оно все на пуантах. Вот кино могло бы кое-что сделать. Но оно не делает этого. Не делает этого, потому что [нет] режиссеров, конгениальных проблемам, которые появляются перед людьми. Сейчас нет ни одного режиссера в мире, которого по-настоящему сокровенно, без злобы, без раздражения, без конфликта интересовала бы человеческая сущность в его доброй предначертанности. Я не вижу таких режиссеров, которые верили бы в человека и поддерживали бы великую пластичную мягкую силу в человеке». 

Что нужно сегодня исследовать через кино

«Как быть человеку, когда он несчастлив, когда судьба его испытывает? Я вот вчера был в больнице, ездил по своим делам, и там рядом с больницей — небольшой парк. Я шел по парку, и навстречу мне —коляска, сидел парень, наверное, 22 года или 23, у которого не было одной руки и ноги. Это, видимо, человек, который получил эти страшные ранения на войне. И он одной рукой эту коляску толкал, крутил. И вот он увидел меня, остановился на секунду, спросил, есть ли у меня сигарета. Я сказал: «Нет». И я стою, не могу сдвинуться с места. Наверное, потому, что представил себя на его месте. С одной рукой, с одной ногой. Еще он сказал: «Как жаль». Опустил голову и поехал к больнице дальше. 
И я подумал: сколько людей сейчас вернется в нашу жизнь в таком тяжелом состоянии? Что сделать, чтобы они продолжали чувствовать себя людьми? Как залечить эти страшные, ужасные раны? Я сейчас говорю не об обществе, не о функционерах государственных. Есть ли такое искусство? Боюсь, что на какое-то время мы — те, кто живем в России и будем жить в России, — будем один на один с этими проблемами. И нам нужно будет что-то делать. Я имею в виду тех, кто занимается культурой или искусством, кино».

«Фауст»: нельзя снимать, но невозможно не снимать

«Кино — не самая любимая моя культура. Я больше люблю литературу, и, наверное, музыку, и какие-то другие профессии, авиастроение, например, может быть, дирижерское искусство, какие-то отрасли медицины. 
В кино я попал как-то случайно, как в капкан, в силу характера, который ведет меня, сопровождая принципом: если что-то начал делать, доведи до конца. Когда были несколько раз порывы бросить и уйти, каждый раз было что-то недоделанное в кино, и я оставался. Это просто моя профессия. Поэтому мне перестало быть страшно. Мне перестало быть страшно начинать фильм, и мне перестало быть страшно, получится он или нет. Фильм — это результат очень больших, жертвенных иногда усилий, физических, моральных и душевных. И если это дается с таким трудом, то в этом есть что-то неправильное. Все же это должно даваться легко, свободно. Я знаю режиссеров, которые органичны во всем. Мы знаем много режиссеров, советских и ныне живущих, очень состоятельных людей, которые заходят в магазин и не обращают внимания на цены. Мы же заходим сейчас в магазин, и там есть товары, которые я не могу себе позволить. Это нисколько меня не унижает, я просто понимаю, что моя жизнь такая, и ничего. Но, с другой стороны, я просто понимаю, что, если тебе Господь дал прожить столько лет, то что-то должно к этому времени накопиться. Должна быть какая-то благодарность жизненному пути. 
У меня было много неправильных поступков, я считаю, все же, много ошибок. Жизнь меня вела по пути интуиции, интуитивного принятия решений и даже интуитивного отсутствия страха. Например, мне никогда не было страшно разговаривать с президентами; даже когда у меня были серьезные сложности во взаимоотношениях с органами госбезопасности, мне тоже не было страшно. Было очень неприятно, но страшно не было. Это неправильно, так не должно быть. Это не по-человечески. И нормальный человек в наше время «Фауста» не будет снимать. 
Я не знаю, в кого я пошел, я не знаю, кто я. Я не знаю, кто внедряет в меня эти идеи, кто дает силы для этого осуществления. Многие замыслы мне не по силам, не по рангу и даже не по месту рождения. В России такие замыслы реализовывать нельзя. У нас нет базы — ни культурной, ни экономической, ни социальной, ни политической. То есть «Фауста» в России снимать нельзя. Но я не мог не делать этого, потому что это был давний план, как завершение тетралогии». 
Также в интервью Александра Сокурова: почему фильмы так быстро устаревают и какой новый проект сейчас снимает режиссер. Полную версию смотрите на канале Forbes Russia в YouTube и на странице Vk.