В период 1988–1991 гг. шло интенсивное молочение (от слова «молотьба») партии, или, лучше сказать, партийного аппарата, — как помехи поступательному движению перестройки. Аппаратчиков (тогда возникло это слово) обвиняли в том, что они втайне мечтают вернуть страну в темные времена брежневского застоя, а то и сталинского ГУЛАГа, что они вредят исподтишка Михаилу Сергеевичу, да и вообще, все плохое в нашей жизни от них. Естественно, им приписывались всякие нехорошие личные мотивы: желание сохранить спецбуфеты, спецпайки, госдачи и т.п. Вывод был понятен: надо побыстрее изгнать консервативных партократов, мешающих прогрессу, и все будет хорошо. А еще лучше, лишить партию власти. Но на первом этапе об этом помалкивали.
Когда в 1991-м партию наконец-то придушили, придумали жупел коммунизма, продуктивно использовавшийся все 90-е, мол, вчерашние партаппаратчики, лишенные власти, мечтают к ней вернуться, отобрать имущество у новых эффективных собственников, отменить все свободы. И потому надо объединяться вокруг Бориса Николаевича и Егора Тимуровича, чтобы дать отпор красно-коричневым.
Рассмотрим оба случая подробнее. На самом деле именно партия выступила источником перемен. К 1985 году готовность ее аппарата к реформам была сильна как никогда прежде в истории. После 1953-го более тридцати лет люди жили совсем в другой стране, чем до того: террор завершился, и основные усилия власти были направлены на улучшение жизни людей. Другое дело, что они осуществлялись в жестко заданной парадигме, не могло быть и речи о возвращении к частной собственности и рынку, против догм марксизма никто идти не осмеливался. И это было понятное ограничение с учетом предшествующей истории. Но в рамках допустимого сделано было очень много — крестьянам дали паспорта, пенсии, отменили разорительные налоги, ввели в стране два выходных дня, старшие классы в школе сделали бесплатными, как и вузы. Государство повернулось лицом к человеку. Соответственно, выросло «непоротое» поколение руководителей, и они свою задачу видели в раскрытии потенциала людей и страны.
Никто из них, понятно, «Капитала» не читал и жизнь по нему не мерил. Так сказать, живой марксизм, который воодушевлял и двигал Лениным, Троцким, Сталиным, умер. Он превратился в мертвую госрелигию, которую почитали, но ей следовали по инерции. И коммунисты, и комсомольцы 70–80-х уже не были новообращенными фанатиками, как в 20-е. Все давно превратилось в ритуал — в Америке надо ходить в церковь, строить из себя набожного, иначе за тебя не проголосуют, а у нас надо вступать в партию, иначе не станешь директором завода и начальником цеха тоже не станешь. Это были такие правила игры, которые не обойти. Сказали простому пареньку из деревни, который начал делать карьеру, что Ленин хороший, — и почему он должен не верить? Раньше висели иконы, теперь стоят бюсты Ильича. Человек подспудно понимает, что это все условности, без которых нельзя. Все равно все с удовольствием слушали Boney M и ABBA, носили джинсы и кроссовки. И эти люди были готовы к переменам и открыты для них.
Первые реформы Горбачева в партии (понятие очень условное, «партии» как таковой не существовало, имелась лишь форма организации власти, называемая «КПСС», плюс членство в ней как показатель политического доверия, но мы будем пользоваться этим оборотом для удобства) были приняты очень положительно. Все видели, что геронтократия затянулась. Старики надоели, в верхах кадровые перемены происходили редко, соответственно, и продвижение по карьерной лестнице шло медленно. По сути, поколение 37-го года находилось у руля вплоть до 1985-го (тот же Николай Тихонов, тогдашний премьер). Да и отставание в быту и в технике от Запада воспринималось острее, чем в 30–50-е. Реальный разрыв был меньше, но фрустраций было больше. Аппарат не меньше простого народа ждал перемен.
Но уже самые первые шаги «коллективного Горбачева» (он и Рыжков-Лигачев) вызвали сдержанное недоумение. Вместо продуманных и постепенных реформ, имеющих четкую цель, сверху посыпались непонятные инициативы, которые низовые чиновники и должны были воплощать в жизнь. Сухой закон, госприемка, ускорение, борьба с нетрудовыми доходами... Андроповщина в худшем изводе была основным направлением горбачевских реформ в 1985–1987 гг. Но мало этого. В декабре 1986-го Горбачев взорвал ситуацию в самой спокойной республике Союза, Казахстане, направив первым секретарем туда секретаря Ульяновского обкома Колбина. Смирные казахи, ни о каком национализме не помышлявшие, взорвались, не снеся подобного оскорбления, ничем не заслуженного. Во всех республиках главами были местные уроженцы, представители титульной национальности, казахов же Горбачев решил публично унизить. Но и в Алма-Ате казахские партфункционеры покорно голосовали как надо, не создавая ЦК никаких проблем, и дружно осудили протестовавших студентов. Сигнал из Алма-Аты Горбачев не осознал, показав свое феноменальное непонимание действительности, тем более удивительное в хитром и беспринципном аппаратчике, пролезшем на самый верх в «юном» возрасте.
Не удивительно, что андроповщина ни к чему путному привести не могла. Первым сигналом о неблагополучии стал сахарный кризис, также созданный на пустом месте. Его я застал подростком и хорошо помню. И без того скудноватые прилавки советских магазинов враз лишились сахара-песка, да и рафинада тоже. Горбачеву пришлось врать про самогонщиков, скупивших весь сахар и переведших его на самогон. Отчасти так и было, но кто вынудил народ гнать и пить сивуху вместо магазинной водки?
Где-то на рубеже 1987–1988 гг. произошел великий перелом, и не только в перестройке, но и во всей отечественной истории. Горбачев понял, что его реформы ведут в тупик и никакой «каждой семье — отдельную квартиру к 2000 году», как он громогласно обещал, не получится. Как правильно вести реформы, он не знал, не знали и окружавшие его Рыжковы-Лигачевы. Китайским опытом воспользоваться не позволяли как собственная тупость, так и высокомерие и нелюбопытство. Причем речь идет не о буквальном заимствовании, а о философии реформ: с чего начинать, как делать вообще? Желание Дэн Сяопина накормить народ казалось Горбачеву и К˚, слишком мелким и приземленным, политически невыигрышным. То ли дело запустить горбиманию в мировом масштабе и получить Нобелевскую премию!
Но Горбачев одновременно понимал, что бесконечно дурить и чудачить ему не дадут товарищи по партии. В делах, касающихся сохранения власти в своих руках, он разбирался получше, чем в экономике. Соответственно, в 1987–1988 гг. он принимает решения, определившие всю последующую судьбу России, вплоть до наших дней. Ельцин, Путин, Медведев могли лишь влиять на траекторию, им заложенную, но не более. Как Горбачев тогда сказал Черняеву: «Я пойду очень далеко». И пошел.
(Окончание следует)
Комментарии 0