Денис Драгунский — Forbes: «Вся литература направлена на подрыв устоев»

Денис Драгунский родился в семье писателя Виктора Драгунского, став прототипом главного героя цикла «Денискины рассказы». Сам он пришел в художественную литературу только в 57 лет. В 1970-е, окончив филфак МГУ, он преподавал греческий язык, а также написал несколько сценариев к экранизациям произведений своего отца. В 1990-е стал политическим обозревателем и журналистом, сотрудничая со многими изданиями, включая «Итоги» и «Сноб». В середине 90-х работал в США старшим научным сотрудником Института мира. Собственная первая книга Дениса Драгунского, сборник рассказов «Нет такого слова», вышла только в конце 2000-х годов. С тех пор он выпустил более 25 произведений. Недавно у него вышел новый автобиографический роман: «Жизнь Дениса Кораблева. Филфак и вокруг».

Об ограничениях в отношении книг

«Цензура, что называется, поползла из всех щелей. Это ошибка на самом деле. Потому что добрый человек, хороший, светлый — он воспитывается именно на том, что он читает книжки или смотрит фильмы как раз про зло, про горе человеческое, про какие-то преступления. Если человеку все время все отфильтровывать, дистиллировать, то толку из этого не будет. 
Это похоже на советскую цензуру. Причем, как сказал Маркс, цитируя Гегеля: «Первый раз это происходит как трагедия, а второй раз как фарс». Так вот, сейчас это происходит как фарс. Показывали какой-то сборник работ Ленина, на котором написано, что там упомянуты запрещенные вещества. Потому что Ленин, процитировав того же Маркса, сказал, что религия — это опиум народа, понимаете?
Смысла [в цензуре] никакого абсолютно нет. Смысл — услужить вышестоящему начальству, больше никакого смысла. Потому что я не могу сказать, что здесь есть большой какой-то смысл, который был при советской власти, план: вот это мы искореним, вот это мы, наоборот, внедрим. Ничего подобного. Мне кажется, что вот эти вещи с этикеточками насчет запрещенных веществ, со словами «содержит нецензурную брань», «18+» — это просто на уровне начальства от ниже среднего до выше среднего. Я не думаю, что доходит до самого большого начальства. Это выслуживание друг перед другом: а вот мы еще это сделали, а вот сказали, что нужно то-то и то-то запретить, или что-то нашим скрепам, нашим ценностям не соответствует. Мы вот здесь закрасили черным, вот какие мы молодцы! Тут нет большой идеологической затеи. Потому что любой мало-мальски грамотный идеолог прекрасно понимает, должен понимать, что это либо не имеет никакого воздействия, либо имеет воздействие строго обратное».

Зачем нужно хранилище деструктивной литературы 

«Если автор или герой призывает что-то разрушить в обществе, иногда и в государстве, то, конечно, в каком-то смысле это деструктивно. Соответственно, мы в нарушение закона должны впендюрить, например, «Отцы и дети», «Горе от ума». Всего молодого Пушкина, всю декабристскую поэзию, Радищева. Это же наша классика. А мировую классику? А «Разбойники» Шиллера? Его же «Коварство и любовь». «Капитанскую дочку». Наконец, «Историю Пугачевского бунта». Вся литература, особенно классическая литература, направлена на подрыв всяких устоев: и государственных, и нравственных, и каких хотите. 
Ради новых рабочих мест и ради новых премий, полученных от начальства за бдительность, создали спецхран. Это же еще, наверное, 15 штатных единиц. Библиотекари этого спецхрана, руководители, хранители, а также люди, которые будут выцеплять эту литературу и просматривать. Это чисто личный экономический интерес людей, которые этим занимаются. Сказать, что это на что-то повлияет, что это действительно спасает кого-то от деструктивного воздействия — [нет].
Кроме того, существует суд. Всегда можно отдельно взять книжку, можно запретить, допустим, изъять решением суда. А не путем решения какого-то отдельного чиновника, никому не известного, в библиотеке, который будет говорить: «Вот это деструктивное — не будем выдавать, а вот это конструктивное — будем выставлять в открытый доступ». У нас же в Конституции в пункте 5 статьи 29 цензура запрещается. Что тут делать? Надо бы в Конституционный суд обратиться по этому поводу.
Мы же помним прекрасно, как люди, которые яростно охраняли коммунистическую идеологию, они потом в конце 1980-х годов резко переобулись и стали, наоборот, очень яростными критиками, сторонниками гласности, открытия архивов и так далее. И, может быть, сейчас их дети закрывают... А, может быть, и они сами, если тогда они были молодые, закрывают какие-то секции в библиотеках, спецхраны, так сказать. А потом ветер переменится, и все будет наоборот, и будет объявление о том, что в библиотеке Ленина наконец-то, по просьбам трудящихся, ликвидированы спецхраны, все те книги, которые годами скрывались от читателей, вывалены на полки открытого доступа.
Я знаю, что в жизни все вот так пульсирует. Может быть, это продлится 30 лет, а может быть, это кончится послезавтра. Те же самые люди, которые закрывали с серьезным видом, сделав брови домиком, запирали эти спецхраны, те же самые люди, если переменится ветер, если будут указания сверху, с той же радостью будут отпирать и говорить: «Вот, свобода, гласность и все такое».

О рецепте успеха «Денискиных рассказов»

«В чем причина этого феномена? Книжка, которую читает уже четвертое или пятое поколение детей. Можно сказать, есть очень интересные литературно-психологические качества. Эта книга написана как бы от лица ребенка, но не совсем. Дело в том, что мой отец, очевидно, в эту книгу, в этого героя вогнал свои мысли, свои чувства. И вот чувства взрослого мужчины, которые так органически трансформировались в чувства и слова маленького ребенка — это очень большое достижение. Как ему это удалось — не знаю, талант у него такой. Потому что я был совершенно не таким. Нет, я был добрым мальчиком, конечно. Не злым, во всяком случае. Но я бы ни за что бы не обменял грузовик на светлячка. И вряд ли бы обратил внимание на девочку на шаре. Рассказ «Девочка на шаре» для меня был очень важным, потому что я стал всерьез обращать внимание на девчонок. Я стал учиться любви по этому рассказу, увлечениям, романтике. А почему, как это ему удалось — я, конечно, не могу вам сказать, и никто не может сказать. 
Он [отец] как-то к этому относился очень легко. Больше того, мой бедный папа — я говорю это совершенно искренне — потому что он, я бы сказал, трагически заблуждался. Он считал совершенно искренне, что детская литература — это как бы литература второго сорта. Он думал, что вот он напишет что-то для взрослых. Он старался. 
У него есть несколько хороших взрослых рассказов, есть две хороших взрослых повести. Но, конечно, они не идут ни в какое сравнение с «Денискиными рассказами». А он считал, что главное в его жизни еще не состоялось, что он еще не написал настоящие взрослые книги. Он совершенно не мог оценить то, что он сделал».

О жизни за границей

«Америка мне понравилась. Но я понял, что это совершенно не для меня. Может быть, я просто по-другому устроен. Эта страна слишком строга для меня. Американцы говорят про свою свободу. Действительно у них свобода: вторая поправка и первая поправка. Очень политически свободная страна. Но в быту это страшно строгая страна. Очень законопослушная. Очень работящая. И у меня как-то нет никакого желания вступить в эту когорту работяг, трудяг, обдирающих локти. Стыдно, может быть, в этом признаться. Может, я просто такой расслабленный. Может, во мне какая-то обломовщина живет. Но я понимаю, что там я не уживусь никогда. 
Не говоря уже о Европе. Я прожил около месяца в Швейцарии. И когда меня спросили, как она мне, я ответил: в этой стране есть все, но в ней нет меня только. 
Я очень привязан к нашей жизни. Причем моя привязанность носит такой — это звучит, конечно, очень претенциозно, выпендрежно — семантический характер. Когда я иду по улице, я понимаю все. Для меня на каждое название улицы — сразу целая цепь ассоциаций,  исторических и литературных, моего жизненного опыта в этом городе, в этом районе, в этой России. Какие-то шутки у меня возникают по поводу какой-то самой даже нелепой рекламы и так далее. И газетных заголовков, того, что люди читают, когда я заглядываю к ним в глаза. И то, что написано на стенах в метро, на стенах улиц. В общем, это огромный мир значений, в котором я чувствую себя совершенно как рыба в воде. Это все мое, я все это знаю, все это могу съесть, перекусить, растопырить, объяснить. А представить себе, что я иду по улице и вижу какие-то названия, и они мне ни о чем не говорят… Названия блюд в ресторане, заголовки в газетах. Понимаете, это стать глухонемым. Это страшно, на мой взгляд. Есть очень хорошие, умные люди, которые прекрасно устраиваются, которые натурализуются, которые внедряются в чужую жизнь. Может быть, у них гораздо сильнее какая-то жизненная пружина. Но знаете, мне уже как-то поздно менять пружину».
Также в интервью Дениса Драгунского: как выглядит хтонь для интеллигентных людей, каких типажей лишилось российское общество после распада СССР и как за последнее время изменилась интеллектуальная и моральная мода. Полную версию смотрите на канале Forbes Russia в YouTube и на странице Vk.